за ворота, а там стояла уже, давно его поджидая, вторая госпожа с детьми. Увидев его заросшее щетиной лицо и исхудавшую фигуру, вторая госпожа принялась бранить японцев, утирая слезы, а еще укоряла Чэн Фэнтая за его мягкотелость, мол, сам им уступил, вот и получил по заслугам. Да и раньше, до того как Чэн Фэнтай отправлялся с товаром и после его возвращения, вторая госпожа всякий раз лила слезы и укоряла супруга, и все же жалость жалостью, а отвращение у нее своим видом он вызывал. Чэн Фэнтаю непременно хотелось обнять детей, а те со смехом бросились от него врассыпную, они брезговали грязью и исходившей от него вонью, к тому же борода у него кололась. Затем он полез обниматься к Чача-эр:
– Третья сестренка, подойди и обними своего брата, ты ведь всегда так со мной добра.
Однако Чача-эр даже не улыбнулась и не побежала к нему в объятия, лишь бросила на него ледяной взгляд и ушла. Чэн Фэнтай обомлел, вторая госпожа тоже растерялась, сказала только:
– Поосторожнее! Смотри как бы вшей Чача-эр в косы не занести!
Схватив метлу, она отогнала его от детей и дальше внутренних ворот не пустила, отправила прямиком во флигель мыться и брить голову, а всю его одежду с обувью приказала сжечь в подсобке на кухне.
Вечером вся семья собралась за ужином, созвали всю родню и расселись за двумя столами, мужчины и женщины сидели вместе. Фань Лянь привел с собой на семейный банкет Шэн Цзыцин, и это сказало об их отношениях громче любых слов, первый мазок в брачных карточках уже был сделан. Вот почему вторая госпожа приняла Шэн Цзыцин на редкость радушно, ну а Чэн Фэнтай не забыл расхвалить Фань Ляня:
– Хорошо! Глаз-то у Цзыцин зоркий, значит, шурин мой не хуже прочих!
Фань Лянь закатил глаза:
– Сам послушай, что говоришь. Ты и представить себе не можешь, как хорошо мы с Цзыцин ладим.
После ужина Чэн Фэнтай с Фань Лянем вышли покурить и поболтать, обсуждали они Сакату. А на следующий день Чэн Фэнтай отправился на поиски Шан Сижуя. Дома того не оказалось, сказали, что у него сейчас идет спектакль. Чэн Фэнтай поспешил в традиционный китайский театр, что для него было редкостью, сегодня там ставили «Прогулку по саду и прерванный сон»[84] из классического репертуара Шан Сижуя, пьеса, которую можно было увидеть нечасто, раза три-четыре за год. Казалось, удача благоволила сегодня Чэн Фэнтаю, и пьесу эту поставили специально к его возвращению, в качестве приветствия. На сцене как раз меняли занавес, и он вспомнил поговорку о двери, которую и за тысячу золотых не купить, затем подумал, вот выйдет Шан Сижуй на сцену и бросит взгляд в зрительный зал, а он, Чэн Фэнтай, сидит в первом ряду. Вот это сюрприз будет! Он попытался поменяться местами со зрителем, сидящим у правой двери, что вела вниз со сцены, но не успел сказать даже, чего хочет, а зритель тот уже приложил указательный палец к губам и зашипел, сердито выговаривая Чэн Фэнтаю:
– Тебе чего надо? Делай что хочешь! Не шуми только!
И точно испугавшись, что Чэн Фэнтай опять примется мутить воду, в спешке освободил место и быстрым шагом направился в отдельную ложу. Только усевшись на место, Чэн Фэнтай осознал, что сегодня обстановка в театре воцарилась на редкость странная. Это ведь не театр «Цинфэн», а старейший традиционный театр в городе, а какой в таких театрах стоит шум, Чэн Фэнтай знал прекрасно. Однако сейчас в зале воцарилась мертвая тишина! Возможно, не совсем и мертвая, время от времени безмолвную атмосферу разрывало чье-то покашливание, раздавался скрип передвигаемых скамеек, но звучало все это несколько стыдливо, лишь оттеняя тишину, возведенную совместными усилиями, точно зрители боялись пробудить ото сна Ли-нян, спугнуть стоявшую на воде белую цаплю.
Чэн Фэнтай спросил у сидевшего рядом зрителя:
– Что такое? Людям уже разговаривать не дозволяется?
К его удивлению, этот зритель отреагировал в точности как первый, с суровым выражением на лице прервал Чэн Фэнтая и зыркнул на него так, словно он ему кровным врагом приходился. Впрочем, сейчас всякий, кто посмел бы испустить хоть громкий вздох на представлении Шан Сижуя, в глазах зрителей приравнивался к недругу, убившему их родного батюшку, посмей кто помешать великому актеру, они в самом деле забили бы бедолагу до смерти.
На Чэн Фэнтая эта странная обстановка навевала ужас. Оглянувшись на других зрителей, он заметил, что все они сидят с полусонным выражением на лице, замерев то ли в ожидании дождя, что вот-вот прольется с небес, то ли глядя на подпаленный фитиль, предвестник взрыва. Словно на сцене только что выступал нечистый дух, охотящийся за людскими сердцами и прочими внутренностями, и теперь зрители замерли в ожидании, когда же он объявится вновь и смилостивится над ними, выплюнув сожранные им души. Чэн Фэнтай знал, что пьеса эта в исполнении Шан Сижуя хороша, хороша настолько, что околдовала полный театр зрителей, отчего те ополоумели разом, и все же прежде он такого не видал.
Первым на сцену вышел Ли Цяосун.
В руках он держал флейту ди, сел чуть ли не вплотную к сцене, и уже одно это было необычно. Раздались переливы флейты, Ду Ли-нян, держа за руку Чунь Сян, вышла в сад прогуляться. На Шан Сижуе был розовый театральный костюм, облик его ничуть не изменился с тех пор, как Чэн Фэнтай отправился доставлять товар. Но стоило ему появиться на сцене, и Чэн Фэнтай понял, что за то время, пока его не было в Бэйпине, с Шан Сижуем случилось нечто ужасное! Что-то, что раздавило его плоть, разломало ему кости, заставило его отринуть все прочие роли и умереть, ну а затем ничем не стесненный призрак Ду Ли-нян разомкнул его уста и вернул к жизни, воплотившись в его теле!
Чэн Фэнтай остро откликался на все, что происходило с Шан Сижуем, и говорить что-либо не было нужды, он уже все знал. Каждая пропеваемая Шан Сижуем строчка шелковой нитью обвивалась вокруг его шеи, дыхание перехватывало, неописуемая ненависть к Ду Ли-нян завладела им. Ему захотелось выхватить пистолет и пристрелить этого злого духа, прошедшего сквозь тысячелетия, захотелось растрясти зрителей, прокричать им в лицо, что Шан-лаобаня сожрал призрак Ду Ли-нян и на сцене сейчас стоит проклятый дух, как же вы этого не видите, почему один я это разглядел?!
Каждый уголок в весеннем саду был уже осмотрен, настала пора Ду Ли-нян возвращаться. Люди не желали ее отпускать,
