Юань Лань вся покрылась холодным потом, хоть на дворе и стояли саньцзю – самые морозные дни.
– Кто я из твоих шицзе?
Шан Сижуй глядел словно через нее, взгляд его блуждал. Прочие шисюны с шиди взорвались:
– Что он говорит? Разве он не оправился от припадка? Почему именно сейчас на него нашло? Что за несчастье! Дальше ведь он тоже играет!
Юань Лань, мгновенно сориентировавшись, оттолкнула Шан Сижуя, плюнула на ладонь и со всему размаху отвесила ему пощечину! Затем продолжила допытываться:
– Посмотри на меня, кто я?
Шан Сижуя привела в чувство не оплеуха, а свист в ушах, который она спровоцировала, он в самом деле пробудился ото сна, затряс головой и проговорил:
– Шицзе Юань Лань…
Пока они выясняли, кто есть кто, вот-вот должен был начаться следующий акт, «Размышления о замужестве», и вновь в нем выступала Ю Сань-цзе. Думать о замене актера было некогда, оставалось только, вытолкнув Шан Сижуя на сцену, покориться судьбе. Шан Сижуй выучился играть на сцене, прежде чем говорить, и члены труппы «Шуйюнь» надеялись, что его природный дар спасет их всех. Блуждавший доселе дух Шан Сижуя занял прежнее место, свист в ушах заглушал все прочие звуки, он знал, что должен что-то исполнить, но петь уже был не в силах.
Чэн Фэнтай вернулся в Бэйпин за две недели до наступления Нового года, в последние годы он успел привыкнуть к размеренной, ленивой жизни, и эта поездка ужасно его вымотала, лицо обветрилось и сделалось красным, он зарос щетиной и стал почти что неотличим от какого-нибудь варвара. Он не озаботился тем, чтобы постричься и умыться, переодеваться тоже не стал, прямо как был, в овчинном тулупе, который дал ему дядюшка-крестьянин и в котором копошились уже вши, и отправился к Сакате, прихватив с собой двоих картографов. Саката даже не узнал Чэн Фэнтая, ну а когда понял, кто перед ним, засомневался, не нарочно ли тот явился в таком виде, чтобы вызвать у него омерзение. Однако и японцы-картографы, те еще чистюли, выглядели столь же неряшливо, глядеть на них было невыносимо. Им казалось, будто они по горам мечей прошлись и море огня перепрыгнули, таким тяжелым вышел этот путь. Будучи картографами, они повидали вместе с армией немало боев, но никогда прежде так не страдали. Они смотрели на Сакату, и в глазах их дрожали слезы, а кончики носов забавно подергивались.
Расхвалив картографов на все лады, Саката удалился с Чэн Фэнтаем в отдельный кабинет, чтобы расплатиться. Денщик подал им европейские пирожные на маленьких блюдечках с горячим чаем, и Чэн Фэнтай накинулся на еду с такой жадностью, что джем с пальцев не гнушался слизывать. Он взглянул на Сакату и неловко усмехнулся:
– Я не голоден, только по сладкому истосковался, в дороге-то его не достать! Осрамился я перед капитаном Сакатой!
Саката вознаградил его легкой понимающей улыбкой, в памяти его всплыл образ прежнего Чэн Фэнтая, до того как он отправился доставлять груз: в пиджаке западного кроя, в кожаных ботинках, со швейцарскими часами на запястье. Затем он вновь взглянул на сидевшего перед ним дикаря, облизывающего пальцы, и невольно поверил, что тот с самого начала не соглашался доставлять груз, поскольку страшился горестей дороги, вот и увиливал всячески, страшился настолько, что не побоялся даже рассориться с японцами. Именно таким Саката и представлял себе китайцев: умереть согласны, только бы не мучиться, только бы пожить сытой жизнью, без каких-либо стремлений, туда им и дорога, они заслуживают гибели! Саката разглядел в Чэн Фэнтае характерные, как ему казалось, для китайца черты и решил, что победа у него в кармане. Вот почему он обращался с Чэн Фэнтаем необычайно дружелюбно, подливал ему горячего чаю и выслушивал рассказ о тех ужасах, которые он и картографы пережили. Пусть Чэн Фэнтаю не все удавалось в жизни, но уж в том, как пустить пыль в глаза, он был настоящий знаток, точно «Путешествие на запад» пересказывал. Кого тут только не было! Демон белой кости в исполнении Гу Дали[82], Сунь Укун – то есть, простите, Цао Гуйсю, ну и он сам, вернувшийся с добытыми сутрами[83], ждет теперь, звание какого из Будд Саката ему пожалует.
Разумеется, Саката знал, что Цао Гуйсю когда-то стрелял по японцам из орудий, однако из уважения к командующему Цао вменять это ему в вину не стал. Услышав же, что Цао Гуйсю проник в пещеру Истлевших костей и вызволил оттуда Чэн Фэнтая, да еще выделил тому конвой, он задался вопросом, не первый или это признак смены струн? Сакату охватило радостное волнение:
– А командир дивизии Цао знает, куда именно направлялся господин Чэн?
Чэн Фэнтай как ни в чем не бывало отпил чаю.
– Так он же солдат послал меня проводить, как ему не знать? – И, увидев, что Саката погрузился в размышления, добавил с улыбкой: – Мой старший племянник по личным причинам с отцом своим не ладит. Вот иногда и вытворяет всякие глупости, только ради того, чтобы отцу насолить, поставить того в неловкое положение. Повадки молодости!
На лице Сакаты возникло понимающее выражение:
– Мне известно, что командир Цао обучался в японской офицерской школе, к счастью, человек, постигший блистательную японскую культуру, не должен питать ненависти к Японии.
Чэн Фэнтай кивнул:
– Ваши слова исполнены здравого смыла.
Из-за тепла, разливающегося по кабинету, вши на теле Чэн Фэнтая закопошились, и шея у него зачесалась. Чэн Фэнтай покрутил шеей и с совершенно невозмутимым видом прямо перед лицом Сакаты схватил вошь и раздавил ее, причем сделал это столь непринужденно, точно сигарету прикурил, видно, опыта у него уже накопилось немало, он даже разговора не прервал. Саката угрозами и посулами из джентльмена сделал дикаря, но сейчас нехорошо было в открытую демонстрировать отвращение к нему, так что он, не подавая вида, встал с дивана и сел за письменный стол, подальше от Чэн Фэнтая.
– В этот раз господин Чэн внес огромный вклад, я выплачу остаток суммы, как и обещал. Вашу поддержку дела империи, а также дружеское расположение семьи Цао мы с генералом Кудзё никогда не забудем.
И он выписал Чэн Фэнтаю чек, причем со своего частного счета. Теперь Чэн Фэнтай окончательно убедился в правдивости подозрений Цао Гуйсю, что перевозка оружия была личной инициативой Сакаты, а цель ее – подготовить для Кудзё путь к отступлению.
Вторая госпожа уже ранним утром получила новость, что Чэн Фэнтай в Бэйпине, и теперь, приготовив ему еду, горячую воду и чистую одежду, ждала только, когда же император Чэн въедет во дворец. Он ступил
