я не желаю больше слушать.
Цао Гуйсю подогнал коня Чэн Фэнтая, и они оба подъехали к краю обрыва.
– Младший дядюшка сегодня ко мне со всей душой, и я не останусь в стороне. – Цао Гуйсю указал на горный пейзаж, открывшийся перед ними, на пробивающиеся сквозь облака солнечные лучи: – Я не сторонник всяческих – измов, лояльностью к правительству и любовью к родине тоже не страдаю. Но при одной мысли, что японцы стоят на моей земле, у меня вот здесь, в сердце, будто нож проворачивается, четыре слова крутятся в голове: величайший позор и унижение! С какой вдруг стати?! Мы сами-то страну поделить не можем, так еще японцам ее отдать?! – Обернувшись, он пристально вгляделся в лицо Чэн Фэнтая: – Я скажу младшему дядюшке начистоту: Кудзё должен умереть. А будет его смерть легкой или нет, зависит от тебя.
Глава 17
Вдоволь поломав голову, Чэн Фэнтай собрал наконец волю в кулак и в самом деле доставил груз в срок. Прибыв на место, он настороженно огляделся: хоть это и был арьергард, связь работала исправно, где здесь хоть малейший признак военных действий, да еще и активных? Кудзё так и не показался, встретила их его личная охрана, а солдаты, то и дело кланяясь, устроили приветственный пир в знак уважения, выставив самые лучшие кушанья. Обращались с Чэн Фэнтаем и его людьми неплохо, но глаз с них не спускали, даже шаг в сторону не позволяли сделать. Тех японских картографов, что сопровождали его в пути, сразу после прибытия и след простыл, вернулись они только на следующий день к рассвету. Они удостоились от Кудзё нового поручения, и им не терпелось как можно скорее вернуться в Бэйпин и доложить обо всем Сакате. Чэн Фэнтай смотреть не мог на этих двоих, исполненных дурными намерениями, а потому назло решил им не помогать. Обычно, когда груз доставляли на место, на обратном пути торговцы покупали женьшень, шкуры животных и тому подобное, какой смысл возвращаться пустыми? Таким образом Чэн Фэнтай заботился о своих людях, предоставляя им возможность подзаработать. Однако сейчас, желая потянуть время, он с особым усердием взялся за закупку товара. Проезжая через город, Чэн Фэнтай решил лично выбрать подарок для второй госпожи, три магазина обежал, чтобы купить ей пару расшитых тканевых туфелек, покупки он совершал с большей дотошностью, чем любая из женщин. Спор о цене за женьшень и вовсе растянулся на несколько дней, отчего парочка японцев в нетерпении била копытами.
Чэн Фэнтай думал лишь о том, как бы вернуться домой до Нового года, он совсем забыл, что кроме второй госпожи беспокойство охватило еще и Шан Сижуя. Впрочем, сейчас Шан Сижуй больше беспокоился о себе, дела его в последнее время шли хуже некуда. Оглядываясь, он вспоминал непрерывную череду несправедливых обид, что обрушивались на него. Превратись каждый из кривотолков в капельку воды, потока хватило бы, чтобы трижды затопить Бэйпин. Но реальную опасность представлял лишь один из слухов – «дружеские связи с японскими офицерами», и по своему дурному влиянию он значительно превосходил все те сплетни, что распускали о Шан Сижуе прежде. Жители оккупированных районов сполна натерпелись от японцев, их жизнь проходила в притеснениях и издевательствах, бессильная ярость людей не находила выхода. Простой народ не мог дотянуться до истинных виновников и предателей родины, так почему бы не отвести душу на актерах, вот они, под рукой, да и никакой опасности не представляют. Шан Сижуй давно уже привык к тому, что имя его полощут в сплетнях, к тому же на сей раз он не мог утверждать, что его оговорили, в конце концов, снимок и правда служил доказательством! Газеты других провинций каждый день задавались вопросом, отступник ли Шан Сижуй, переметнулся ли он к японцам, и загодя кляли его последними словами, однако никто не решался известить его. После падения со сцены Шан Сижуй потихоньку оправился от сотрясения, рука его тоже восстанавливалась, однако шум в ушах не проходил. Неважно, занимался он чем-то или нет, в голове его время от времени раздавался резкий свист, такой оглушающий, что порой он не слышал даже, что ему говорили. Он же актер, и если у него зазвенит в ушах на сцене, он даже саньсяня не услышит, куда это годится? Тоска раздирала ему сердце, он пошел в больницу Сехэ, где врач извлек у него из слухового прохода сгусток крови, отметив при этом, что барабанная перепонка в превосходном состоянии, а еще прописал ему противовоспалительное. Что с ним, врач так и не смог сказать, сколько раз Шан Сижуй ходил в больницу, чего он только не перепробовал – никакого эффекта. Съев целую корзину лекарств, Шан Сижуй отказался туда ходить. На него накатило странное предчувствие, что за этим незначительным недугом скрывается тяжелая болезнь, большая беда, и чем сильнее он страшился, тем отчаяннее запрещал окружающим заговаривать с ним об этом. В труппе «Шуйюнь» посчитали, что он находится в дурном расположении духа, и, не сговариваясь, начали его избегать. Сяо Лай, более других привычная к перепадам его настроения и несерьезному поведению, лишний раз не вызывала его на разговор. Самообман этот привел к тому, что все вокруг знали о его проблемах со слухом, но степень их никто не осознавал.
Несмотря на свою глухоту и слепоту, Шан Сижуй мало-помалу начал замечать неладное. Прежде засыпавшие его мольбами о совместном выступлении сослуживцы в один миг исчезли без следа, даже заготовленные Сяо Лай отговорки не пригодились – они как будто намеренно избегали публичного общения с ним. Затем Шан Сижуй, которому во время лечения нечем было заняться, отправился в лапшичную «Хуцзи» поесть любимого супа с овощами и перцем чили и лапшу под соусом чжацзян. За годы жизни в Бэйпине он так и не смог позабыть этот вкус, заходил в лапшичную время от времени, и все здесь, от хозяина до работников, были его старыми знакомыми. Но в тот день прямо от входа ощущалась совершенно другая атмосфера: хозяин с работниками не бросились ему навстречу с прежней радушностью, а, напротив, будто испугались, увидев его, даже пришли в замешательство. То и дело кидая на него странные взгляды исподлобья, работники не стали объявлять во весь голос, что явился Шан-лаобань, а поспешно подали ему блюда. Они боялись, что Шан Сижуя узнают, так что надеялись, что тот поест поскорее да уйдет, не станет доставлять им
