Посовещавшись, светлые умы постановили, что лучше всего Шан Сижую или уехать в Чунцин, или же вовсе на время остановить выступления, и проистекало такое решение из беспокойства не только о добром имени Шан Сижуя, но и о его личной безопасности. Впрочем, всякий раз, как с ним об этом заговаривали, Шан Сижуй умолкал, все вокруг знали, о чем он думает, вот и не смели наседать на него. Один лишь Ду Ци не сдавался:
– Старик Цзян тебя опозорил, и ты тут же берешь перерыв от театра; виня себя в смерти барышни Дун, ты также сошел на время со сцены. А на сей раз, как назло, уперся рогом! Остановись ненадолго, прислушайся, что вокруг тебя болтают!
Шан Сижуй покачал головой:
– Я не в силах остановиться.
Ду Ци сник и, опустив взгляд, проговорил удрученно:
– Это я не в свои дела полез, познакомил тебя с Сюэ Чжичэном, тем самым беду на тебя навлек! – Он взял Шан Сижуя за руку. – Моих сбережений хватит и на тебя, и на труппу «Шуйюнь», прервитесь ненадолго, а? О деньгах не беспокойся, седьмой господин тебя не обидит.
Шан Сижуй накрыл его ладонь своей рукой.
– Да я ведь не потому отказываюсь! Сотрудничество с японцами – слишком тяжелое обвинение, мои плечи его не выдержат! Если прекращу выступления, это будет выглядеть так, будто совесть у меня не чиста, я головы не склоню!
В этих словах была своя логика. Шан Сижуй добавил:
– И еще: не будь это Сюэ Чжичэн, на его месте оказался бы кто-нибудь другой.
У него было немало друзей как в деловых, так и в политических кругах, и все они стали первостатейными изменниками, уже в очередь выстроились, чтобы записаться в учебники истории. Все равно от вылитых на него помоев Шан Сижую не укрыться, остается лишь встать намертво и сражаться до конца.
Последователи Шан Сижуя зря разводили пустые разговоры, ни к чему они так и не пришли. Шан Сижуй не мог сидеть сложа руки и ждать, пока те не изобретут какой-нибудь блестящий план, он собирался вернуться на сцену, как только поправится, дабы не навлекать на себя еще больше подозрений. Шан Сижуй хотел исполнить «Две Ю из красного терема»[81] вместе с Чу Цюнхуа. Афиша с его именем не провисела и нескольких дней, как Шан Сижуй не вытерпел и принялся допытываться у Жэнь У, сколько билетов они продали. Кто бы мог подумать, что впервые со дня его дебюта настанет тот момент, когда он станет расспрашивать о кассе. Однако странным здесь было вот что: хотя репутация Шан Сижуя оказалась запятнана, продажа билетов шла даже лучше, чем прежде, все скупили к вечеру того дня, когда повесили афишу. Оказалось, что поклонники театра, горячо обожавшие Шан Сижуя, не смогли примириться с несправедливыми обвинениями, обрушившимися на его плечи, и решили выразить ему исключительную поддержку. Ну а простой народ захотел поглядеть, изменился ли Шан-лаобань, чье имя гремело по всей стране, после того как переметнулся к врагу: вдруг у него рога пробились или он отрастил хвост? Его собственная история была намного интереснее той, что он рассказывал на сцене.
О том, что у Шан Сижуя проблемы со слухом, знали немногие, но, как ни пытался он это скрыть, Ли Цяосуна было не провести. Еще несколько дней назад, когда Ли Цяосун помогал Шан Сижую распеваться, он сразу же почувствовал неладное: незаметно наклонившись к Шан Сижую, шепотом спросил у него:
– Шан-лаобань, вы ведь еще не восстановились полностью?
Всякий раз, как Ли Цяосун перебирал струны, их звучанию вторил свист в ушах Шан Сижуя, словно он инструментальный дуэт слушал. Шан Сижуй пел чуть ли не наугад, как можно тут не сфальшивить? Чем сильнее он волновался, тем больше ошибок допускал. Делано усмехнувшись, он ответил:
– Другим не говори. А в день спектакля подстрахуй меня.
Услышав его звонкий, чистый голос, Ли Цяосун указал на уши:
– Слышите нечетко?
Шан Сижуй только кивнул, не желая ковыряться в ране, и нерешительно спросил:
– Так уж заметно?
Ли Цяосун был честен:
– Иногда один-два слога на конце чуть задираете, не такой уж серьезный изъян. – Он задумался. – Вы ведь и с заткнутыми ушами выступать способны, если почувствуете, что вам нездоровится, на мой саньсянь не смотрите, пойте спокойно, как поется, а я уж подхвачу!
Сказать-то он сказал, но, когда настал день спектакля, Ли Цяосун, исполненный тревоги, глаз не сводил со сцены. Шан Сижуй прекрасно играл Ю Сань-цзе, в этой пьесе было не так уж много арий, а с декламацией никаких заминок у него не возникало. Завороженная Ю Сань-цзе, глядя на выступавшего в саду Гуанья Лю Сянляня, спросила Цзя Чжэня:
– Как зовут того, кто поет на сцене?
Цзя Чжэнь:
– Его зовут Лю Сянлянь.
Ю Сань-цзе:
– О! Лю Сянлянь. И в самом деле хорошо поет!
Цзя Чжэнь:
– Да, хорошо.
Ю Сань-цзе:
– А еще петь он будет?
Цзя Чжэнь:
– Уже закончил, больше не будет.
Ю Сань-цзе:
– Закончил и больше не будет…
Старуха Ю:
– Поздно уже, вернемся домой.
Ю Эр-цзе:
– И правда, возвращаемся.
Здесь Ю Сань-цзе должна была вслед за матерью с сестрой уйти со сцены. Но Шан Сижуй так и остался стоять как вкопанный, взгляд его остекленел. Никто не знал, какая из реплик задела его за живое, но рассудок его вдруг помутился прямо на сцене, никогда такого прежде не бывало! Так он стоял какое-то время, и зрители почувствовали неладное, все взгляды были прикованы к нему, по залу пополз шепоток. Чу Цюнхуа понял, что дело плохо, повернувшись, схватил Шан Сижуя за запястье и потянул его, шатающегося, за кулисы.
Только они оказались за сценой, как люди плотным кольцом обступили Шан Сижуя:
– Патриарх! Что с тобой такое?
Они повторяли один и тот же вопрос, но Шан Сижуй не отзывался. Он все еще пребывал во сне, взгляд его устремился на подол парчового театрального костюма, богато расшитого, он бормотал себе под нос:
– Уже закончил, больше петь не будет, вернемся домой.
Юань Лань с Сяо Лай, а с ними и старики, последовавшие когда-то за Шан Сижуем из Пинъяна, перепугались до ужаса, каждый разглядел на лице другого выражение неизъяснимой тревоги. Другие-то не знали, а вот они пережили это лично! Когда Шан Сижуй сильно разругался с Цзян Мэнпин, он впал в безумство, у него был тот же отрешенный вид! Юань Лань схватила его за плечи и встряхнула:
– Братец Жуй! Ребенок! Ты меня-то узнаешь?
Шан Сижуй глянул на нее:
– Шицзе.
Слово это проклятием висело над всей труппой «Шуйюнь»,
