хлопот. Но не успел Шан Сижуй доесть, как его все же раскрыли. Один из гостей, в серой ватной куртке, поставил свою миску на стол к Шан Сижую, уселся напротив и, заглатывая огромные куски, смотрел на него во все глаза. Шан Сижуй, усердно жуя, в свою очередь глядел на незваного гостя с подозрением. Он часто имел дело с незнакомцами, но лица запоминал плохо, зато посетители лапшичной, то и дело с ним сталкивающиеся, его помнили прекрасно. Доев, посетитель отложил палочки в сторону, вытер рот, вздохнул с удовлетворением и, упершись обеими руками в ляжки, наклонился вперед и бросил:
– Шан-лаобань, ох-ох-ох…
Увидев, что посетитель хочет с ним поговорить, Шан Сижуй кивнул ему. Тот вдруг произнес со страдальческим выражением:
– Ай-яй, Шан-лаобань, я ведь твой давний поклонник, поддерживал тебя с твоего первого выступления в Бэйпине. Ты мне вот что скажи, ты ведь человек хороший, так с какой радости спутался с японцами! Разве ж это не позор?
Шан Сижуй вытаращил на него глаза:
– Это кто болтает, что я с японцами спутался?
Гость только отмахнулся:
– А кто их знает! Все и говорят!
Шан Сижуй сказал как отрезал:
– Чушь они болтают!
Слова эти сорвались с уст Шан Сижуя, и его тут же обступил народ, все заговорили, перебивая друг друга, но казалось, что они не доказательств от него требуют, а, давно уже утвердившись в его виновности, пытаются направить его на праведный путь, отринуть зло и обратиться к добру:
– Снимок-то этот не может быть поддельным? Шан-лаобань, если у тебя беда какая стряслась, ты нам-то скажи, мы мозгами пораскинем, как помочь, зачем сразу к японским чертям-то бежать, а? Шан-лаобань!
В прошлом Шан Сижуй всегда был неизменно вежлив со зрителями, обменивался с ними любезности и шутками, а они, не зная его истинного облика, решили, что раз он купался в их обожании, раз именно они подняли его столь высоко, то теперь имеют право осуждать актера, не оправдавшего их чаяний и предавшего их любовь. Под всеобщими пристальными взглядами, под осуждающие речи, взявшие его в тиски, Шан Сижуй раскраснелся от стыда, в ушах у него вновь зазвенело, дрожащими губами он вымолвил:
– Нет! Это вовсе не то, о чем вы все подумали!
Люди продолжали что-то говорить, но он их уже не слышал, вскочил с места и закричал на всю лапшичную:
– Сами твердите, что поддерживали меня столько лет! А как дошло до дела, поверили не мне, а слухам? Я хоть и дурак, но не настолько, чтобы во время войны связываться с японцами!
Посетители лапшичной и случайные зеваки беспомощно уставились друг на друга, а Шан Сижуй продолжил сквозь стиснутые зубы:
– Больше я говорить ничего не стану, а вы, уважаемые господа, хотите верьте мне, хотите нет!
И, обмотав шарф вокруг шеи, ушел. Посетители лапшичной продолжили шептаться между собой:
– Ничего ему не сказали, а он вон как! Ты смотри, как разволновался!
Кто-то другой добавил:
– Значит, правду говорят, вот совесть и загрызла!
– В точку попали! Неужто и правда с японцами спутался?
У кого-то из народа весьма кстати оказался при себе тот самый снимок, который мигом пошел по рукам в качестве неопровержимого доказательства. Кто-то из ярых поклонников Шан Сижуя, увидев, что сударь Шан сбежал, несправедливо обиженный, потерял всякое терпение и устроил драку, схватив первого попавшегося за воротник и зарядив ему оплеуху.
Об этом Шан Сижуй уже не узнал, в сердце его и в барабанные перепонки точно вворачивали шило, загоняя прямиком в плоть, на три с лишним цуня, и с каждым шагом боль эта становилась лишь сильнее. Разъяренный, он прошел немалое расстояние, и чем дальше он шел, тем жарче становилось у него в груди, однако руки его закостенели от холода. Зайдя вглубь запустелого хутуна, Шан Сижуй сел на корточки, зачерпнул горсть снега и похлопал себя по лицу, после чего медленно запрокинул голову к небу и испустил тяжелый, идущий из глубины души вздох, сорвавшийся с его губ горячим паром.
Несколько дней подряд Шан Сижуй не позволял ставить свое имя в афиши, а сидел за кулисами, подобно статуе Будды, и от нечего делать придирался по мелочам. Досталось и Ян Баоли, в обучение молодых актеров Шан Сижуй вкладывал все свои духовные и физические силы. В тот день к нему пришел поговорить Ду Ци, чем спас детей из труппы «Шуйюнь». Во время антракта, когда меняли декорации, пришел и Шэн Цзыюнь. Этот бестактный дурень, который перебивался случайными заработками и нисколько не продвинулся вперед, вдруг, запинаясь, принялся расспрашивать Шан Сижуя о снимке в кимоно, причем в речах его слышались наставительные нотки.
Шан Сижуй указал рукой на дверь и, вытаращив глаза, рявкнул на него:
– Катись прочь отсюда!
Шэн Цзыюнь никогда прежде не слышал от Шан Сижуя столь резких слов и от страха застыл на месте. Никто за кулисами не осмелился и пискнуть. Увидев, что Шэн Цзыюнь стоит не шелохнувшись, Шан Сижуй шагнул вперед, схватил его за воротник и выволок наружу:
– Впредь я запрещаю тебе здесь появляться!
И с этими словами захлопнул за ним дверь. Шэн Цзыюнь был родом из знатной семьи, а Шан Сижуй – актер, представитель низкого сословия, он не имел никакого права так опрометчиво его оскорблять, даже бэйлэ Аня, зачастую переходившего границы, Шан Сижуй никогда не трогал. Все поняли, что он сейчас пребывает в чрезвычайно дурном расположении духа, за кулисами стало так тихо, словно никого и не было, лишь доносился со сцены гул барабанов да пение актера, бравшего столь высокие ноты, что сердца слушателей подвисали где-то посреди груди. Ду Ци взглянул на Шан Сижуя и сказал:
– А я ведь пришел сегодня как раз обсудить с тобой тот снимок, ты и меня прогонишь?
Шан Сижуй на него даже не посмотрел, сам уселся перед зеркалом и с каменным выражением лица принялся убирать пудру с тушью для бровей, гримировальные краски и драгоценности с жемчугом. Ду Ци продолжать не стал, вышел сделать звонок, а когда вернулся, лично помог Шан Сижую надеть костюм и шляпу.
– Все уже в сборе, приедем чуть пораньше.
Шан Сижуй продолжил сидеть на том же месте, и Ду Ци силой, как дурачатся с ребенком, утянул его за собой. Они направлялись на вечер, устроенный в доме одного знатного человека, те немногое деятели культуры, что еще оставались в Бэйпине, души не чаяли в Шан Сижуе, увидев, как неспокойно у него на сердце, они чуть ли не через день по очереди устраивали банкеты, а заодно советовались, как быть.
