— Удивительный малый. Ему бы не шутом быть, а… — додумать свою мысль король не успел, его сморил сон.
* * *
Прохор обошел все комнаты в замке, облазил все закутки, но так и не нашел того, кого искал, а именно писаря. Фрэд как сквозь землю провалился. Шут махнул на все рукой и решил отправиться в таверну, чтобы гульнуть перед дальней дорогой, каково же было его удивление, когда искомый субъект обнаружился в трактире!
Писарь с кружкой хмельного в руке стоял возле помоста, на котором играли артисты, и дергался в такт музыке. Увидев Прохора, он замахал сводной рукой, подзывая того к себе. Протиснувшись сквозь толпу, весельчак пробрался к Фрэду.
— Я тебя уже битый час ищу! Государь задание дал особой важности.
— Успеется, — отмахнулся служитель пера. — Я последовал вашему с мастером совету и рассказал одну свою историю музыкантам. И представляешь? Они тут же сложили про нее песню! Обещали сейчас спеть, — и Фрэд растянул лыбу так широко, что чуть щеки не треснули.
Фитили в масляных лампах дрожали, пытаясь разогнать полумрак таверны. Туда-сюда сновали Гензель и Гретта, подгоняемые женой трактирщика. Разношерстный народ гоготал, пел, курил и хватал вольных девиц за мягкие места. А ведь днем все они выглядели, как почтенные граждане. Вот что хмель с людьми делает. Одни превращаются в весельчаков, другие в задир, третьи в свиней. Но с последними проще всего, они мирные — напились и спать под столом легли. Похрюкивают себе… А вот первые два вида — они поопаснее будут. Балагуры норовят подшутить над ближним, и не всегда их шутки оказываются безобидными. И тут на помощь обиженным приходят задиры, которых хлебом не корми, дай кулаки почесать.
Шут совмещал в себе все три типа, но каждого в меру. В хорошей компании выпить не прочь, иногда можно и до поросячьего визга. И пошутить мастак, да и в драке хорош, в чем многие убедились на собственной шкуре.
Музыканты закончили исполнять свое очередное творение, и Михась, посмеиваясь, объявил.
— Новая песенка, идею для которой нам подбросил королевский писарь. Похлопаем ему… по спине! — и указал на Фрэда. Тот глупо заулыбался, помахал руками, де, вот он я, и ойкнул пару раз оттого, что кто-то приложил ему ладонью по хребту.
Артисты опять заиграли, а Михась и Дрон затянули на два голоса. Естественно, что посетители тут же сорвались в пого. Пол таверны затрещал, а само заведение заходило ходуном.
Услыхал мужик под вечер, вдруг,в свою дверь какой-то странный стук,но едва шагнул он за порог,что-то его сбило с ног!И увидел он,Как вкатилась в дом…Как вкатилась в дом живая голова,открывала рот и моргала она!— Вот те на, — пробормотал мужики поднялся с пола в тот же миг.Стала за ноги его кусатьголова, и он упал опять!— Прочь, сгинь, колобок!Отцепись от ног!Но всё сильней кусала злая голова,мужика до слёз она довела.Чья-то тень мелькнула за окном —безголовый тип ворвался в дом,бошку беглую свою схватили себе на плечи посадил.Тут издал он крик:— Извини мужик!И руками голову свою держа,радостно смеясь, он убежал.
Тем временем Прохор протиснулся в свой уголок, за который исправно платил хозяину, и замер в недоумении. За его столиком, заставленным кружками, сидел угрюмый здоровяк и одну за другой опрокидывал в себя хмельное. Шут откашлялся в кулак, привлекая внимание непрошенного гостя и сел на стул. Здоровяк поднял осоловевший взгляд на нарушителя его одиночества и прищурился. Мгновением позже у столика нарисовался Йохан и стал оправдываться.
— Здоровьем клянусь, я ему говорил, что столик занят, но он пригрозил мне голову оторвать, да и вас, к тому же, не было. Я рисковать не стал, да и стражников звать как-то… — Он замялся. — Человек, вроде, не плохой. Я его, правда, раньше не встречал. Или прикажите выдворить?
Здоровяк покосился на толстяка и сжал в могучей ладони кружку, которая тут же разлетелась десятком черепков.
— Ступай, любезный, — сказал Прохор, и хозяин испарился. Шут же вновь обратил все свое внимание на угрюмого и почесал подбородок так, чтобы бугай увидал его перстень. Тот заметил и понимающе кивнул, мол, ему проблемы ни к чему. Он даже собирался встать и уйти, но Прохор остановил его еле заметным жестом.
— Кто таков? — весельчак без разрешения выбрал из множества кружек полную и ополовинил ее одним глотком.
Здоровяк осмотрелся, поманил шута пальцем и, когда тот приблизился, прошептал.
— Палач я.
Теперь огляделся Прохор. Не хватало, чтобы кто-то услышал. Тут ни богатырская сила здоровяка, ни умение шута драться не спасет от разгневанной толпы.
Никто не сможет сказать, как давно повелось, но, так или иначе, повелось, что палачей не жалуют. Если оный заходил в лавку какую, то остальные посетители старались поскорее покинуть ее. В питейных заведениях для палачей даже отдельный стол ставили в самом дальнем углу, а халдеи приносили им заказ весьма неохотно. Никто не любит душегубов, все их презирают. Они даже живут за стенами города и стараются как можно реже показываться на людях. Именно поэтому палачи стали на казнь надевать маску и скрывать свое лицо, чтобы их никто не узнал.
Шут спокойно отнесся к своему новому знакомому и даже протянул ладонь. Здоровяк прищурился и выждал несколько мгновений, вдруг незнакомец передумает, забоится поручкаться с душегубом. Не передумал и не забоялся.
— Королевский шут, — представился Прохор.
— Кабош, — ответил тот рукопожатием.
— Позволь поинтересоваться, отчего смурной? Вокруг все радуются, — Он обвел взглядом таверну. — Хотя, с такой работой веселым не будешь.
Палач горько усмехнулся.
— Не в этом дело, господин весельчак. Ну, и в этом тоже. Душевное горе у меня, вот я и пью. Страшный я человек, — и он опустошил очередную кружку.
Прохор окрикнул жену хозяина и указал на стол.
— Приберись, дорогуша, и принеси еще парочку. Попозже, а мы пока покурим, да? — Мадлен собрала посуду на поднос и удалилась, получив напоследок шлепок по заду. Шут обратился к палачу. — Рассказывай, не держи в себе.
Собеседники закурили, выпустив в потолок струйки едкого сизого дыма. Кабош потрепал свои седые вихры, затянулся и произнес.
— Это довольно печальная история и произошла она тридцать лет назад, — Прохор погрузился в воспоминания палача. Он не слышал ничего вокруг, только речь здоровяка. — Я был тогда молод и горяч, как ты, и любил одну девушку, красоты необыкновенной. Давно любил, с самого детства. Признаться в своих чувствах ей я не мог, стеснялся. Да и как? Я кто? Палач. А она… Она держала гадальную лавку. Хаживал я мимо ее магазинчика, иногда заходил, чтобы полюбоваться ею. Со временем стал замечать, что повадился к ней торговец с соседней улицы. Премерзкий такой тип. Я, знамо дело, начал за ним приглядывать, а однажды подошел и сказал, чтобы он отстал от Мари, так звали мою возлюбленную. Более того, я набрался храбрости и признался-таки в своих чувствах. Оказалось, она тоже ко мне присматривалась. Вскоре все узнали о наших чувствах, но старика это не остановило, даже наоборот. Он стал появляться все чаще у лавки, ежедневно приходил на сеансы гадания и щедро одаривал Мари. Я ничего не мог сделать, ведь старик ни намеком, ни делом не попытался оскорбить мою избранницу. Ей, кстати, я тоже не рассказал, кем являюсь на самом деле. Держал в тайне. Всех остальных тоже приходилось обманывать, говорить, что работаю посыльным при дворе. Сам понимаешь. Так вот, однажды мы собрались пожениться и уже назначили день свадьбы, но… — Кабош тяжело вздохнул и продолжил. — Тут случилось страшное: в ее дом пришли гвардейцы. Ее обвинили в колдовстве. Я буквально вис на руках стражников, умоляя оставить ее в покое, говорил, что они ошиблись, но солдаты были непреклонны. Мари забрали и бросили в темницу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
