Приказ Элленсана был столь же прост, как и флажковое сообщение в небе.
Ангелийские корабли поймали легкий утренний ветерок и двумя колоннами чуть ли не кокетливо двинулись навстречу франкоспанскому барьеру.
«Мы прорвем их строй, — писал Гамлет Элленсан. — Не станем выстраиваться напротив и затевать дуэль, палить бортовыми залпами, как два землевладельца ранним весенним утром. Эскадру поведет в бой „Победоносный“ — это его почетная обязанность. Мы пронзим самую сердцевину франкоспанского строя, а за нами вплотную последует первая колонна. Мы пойдем от центра их линии к южному краю и расстреляем из пушек все неприятельские корабли. Этот маневр помешает второй половине вражеского строя вовремя прийти на помощь своим соседям. Тем временем наша вторая колонна, возглавляемая „Пегасом“, прорвет франкоспанскую линию на севере, там, где, вероятнее всего, размещен семидесятипушечный линкор „Ле Гюэ Фу“ — „Жестокий разбойник“, — и станет действовать тем же методом. Франкоспанские корабли, которые попытаются уйти от нас на запад, в Аталантику, или на восток, в Середиземное море, будут отслежены и уничтожены нашими более мелкими судами или же теми из крупных, которые окажутся рядом. Если кто-либо из капитанов не сумеет увидеть сигналов и не поймет, что делать дальше, пусть вступит в схватку с врагом и в ближнем бою покажет, как стреляют ангелийские пушки».
Из-за переменчивого ветра флагманам двух ангелийских колонн на сближение с франкоспанцами понадобился целый час.
«Пегас», трехпалубный линкор чуть поменьше «Победоносного», первым попал в поле зрения неприятеля. И в тот же миг «Жестокий разбойник» открыл огонь.
«Пегас», не получивший ни единой царапины, вонзился, как кинжал, между «Разбойником» и стоящим рядом с ним «Монархом», дав сразу два бортовых залпа. В полумиле к югу от него «Победоносный» сблизился с франкоспанским флагманом «Шевалье». Грянули пушки, но «Победоносный» ловко вклинился между «Шевалье» и «Редутом» и жахнул из тридцати орудий. Ядра пробили борта «Редута» от носа до кормы, вызвав на палубах страшную панику. А флагман оказался проворнее: он успел развернуться и принял залпы вдоль бортов.
За «Победоносным» надвигался неуклюжий «Титан», за ним — «Драчун» бок о бок с «Верным», следом «Злой» и шестидесятипушечный «Вверх тормашками».
А за «Пегасом» шли «Храбрец», «Свершилось», «Гора», «Не сдаваться» и «Сияющий».
Море скрылось в облаках гари и копоти, небо окрасилось в грязно-серый цвет. Рыжие сполохи огня, грохот пушек, свист летящих ядер, крики, вопли, треск пистолетов и ружей слились в один непрекращающийся гул. Где-то хрустнула, как спичка, сломанная мачта. Но в сизых клубах дыма невозможно было различить, какой из кораблей пострадал.
Дневной свет потускнел, вместе с ним потух и сам белый день, и весь мир превратился в мятое полотно, на котором безумный художник написал войну — бурную, пылающую.
* * *
Полотно…
Феликсу подумалось, что он мог бы запечатлеть грандиозную битву, разворачивающуюся на его глазах. Он неспеша взобрался по снастям — и, к своему удивлению, был вознагражден аплодисментами моряков с палубы «Победоносного». Мистер Биллоуз вскарабкался следом и пристегнул Феликса.
— Теперь вам ничего не грозит, сэр.
— Разве что, — весело добавил мистер Леггинс, доставивший Феликсу на боевой марс принадлежности для рисования, — разве что старая мачта обломится. Не волнуйтесь, мистер, вас кто-нибудь поймает. — Биллоуз поморщился, но Феликс только ответил со своей извечной легкой улыбкой:
— Не беспокойтесь. Поймайте хотя бы рисунки.
В его душе уже давно воцарилась пустота, поэтому он решил, что и морской бой не вызовет у него никаких чувств.
Но он ошибся.
Отсюда, с высокой мачты, всё казалось иным. «Победоносный» ближе и ближе подходил к стройным франкоспанским кораблям с цветистыми флагами. Феликсу казалось, что он парит над мирской суетой. Но потом его взгляд упал на чужие корабли. Там тоже бурлила жизнь, сновали люди, как и на ангелийских палубах под ним.
Первая пушечная брань сотрясла мачту. Маленькая площадка под ногами у Феликса закачалась.
Он посмотрел по сторонам, вперед и назад, а потом стал рисовать план расположения надвигающихся ангелийских и неподвижных франкоспанских судов.
Отовсюду доносился грохот пушек, клубился дым, весь мир содрогался. Странно, думал Феликс между делом, и как это меня угораздило ринуться очертя голову в самую гущу битвы? Меня, Феликса Миротворца, человека, всегда предпочитавшего не войну, а мир?
Его охватила паника, он не хотел участвовать в этой бойне, его совершенно не интересовало, кто выйдет из нее победителем. В смятении Феликс стал рисовать более тщательно, с чувством: метания снастей в клубах дыма, языки пламени, силуэты людей, мальчишек, и женщин тоже, — суетливые, проворные. Повисшие фестонами паруса. Падающая мачта. («Не бойтесь, мы вас поймаем».) Раздался приглушенный взрыв далеко внизу, и боевой марс опять содрогнулся. Не пострадал ли «Победоносный»? Будем надеяться, что серьезных повреждений нет. Грохот канонады, крики раненых…
Вжик! Пенистую пелену дыма разорвал алый фейерверк. Феликс попытался запечатлеть его на бумаге, прежде чем картина потускнеет или, наоборот, заслонит собою всё остальное. (Что это было? Порох взорвался? Слева одним махом исчезли чуть ли не полдюжины кораблей.)
Он почувствовал, что громадный линкор резко развернулся. Протестующе застонали паруса и снасти, но их никто не слушал. К чему возмущаться? Споры до добра не доводят.
Нет, один раз все-таки довели… однажды в Локсколде. Когда он поднялся на виселицу вместе с Артией. В тот раз его настойчивость спасла ей жизнь…
На бумагу упали две слезинки. И расплылись. Плакать нельзя, а то испортишь красивый рисунок, который так ждут внизу.
Понравилась бы Артии эта битва? Вряд ли. Погибнут люди, это неизбежно. А Артия всегда была против смерти.
* * *
— Они поворачивают! Они выстроились за спинами у франкоспанцев! Три… шесть… восемь франкоспанских кораблей окружены! Бах! Бах!
Так комментировал события Мози, впередсмотрящий на мачте «Лилии».
Плинк занял место у штурвала.
Артия вышла на квартердек, рядом с ней стоял Честный. (Обоих попугаев поймали и заперли в каюте. Пытались поймать и курицу Уолтера, но она отказалась покидать драгоценное яйцо и никого к нему не подпускала.)
Де Жук, рана которого заживала очень медленно, упражнялся в стрельбе левой рукой. Внизу, возле пушек, суетились Шемпс, Стотт, Ларри, Ниб и запальщик Тазбо. (Уши им заткнули тряпками и завязали носовыми платками.) Пятеро пушкарей на шестнадцать пушек. Грагу, который все еще прихрамывал на сломанную ногу, пришлось остаться наверху и ограничиться стрельбой из кремневых ружей и пистолетов.
