он хочет разрезать, складывается само.
– Это было бы ужасно… – произнесла госпожа фон Бредова, но замолчала на полуслове и лишь сложила руки в безмолвной молитве.
Утром Агнес закончила читать длинную молитву и пощупала своей маленькой ручкой лоб больного, который сразу открыл глаза. До этого он метался в бреду и очень устал, поэтому лежал, бессильно откинувшись на подушку.
Через занавешенное окно в комнату уже проникали первые лучи, запел петух, а запряженные Каспаром лошади громко били копытами.
Агнес была одета в серое дорожное платье, на голове у нее красовалась шапочка с вуалью. Девушка уже выглядела как набожная монахиня, распрощавшаяся с миром. Но ее бледное лицо скорее напоминало не монашеский лик, а личико доброго ребенка.
Они смотрели друг на друга как двое добрых друзей, которым было хорошо вместе, но теперь пришло время расстаться. Ханс Йохем подал ей руку:
– Очень хорошо, что ты все еще здесь.
– Ты хотел рассказать мне о том, что ты видел в лесу…
– Ах, Агнес, у меня все еще плывет перед глазами, как если бы я очень давно ослеп, но вдруг прозрел и увидел только что взошедшее солнце, которое обжигает и светит в глаза. Это так хорошо и так больно!
– Какое счастье, что до тебя не добрались волки, пока ты лежал такой беспомощный!
Он глубоко вздохнул и начал свой рассказ:
– Боль была ужасной, а вокруг меня опускалась ночь. Кровь, вытекшая из ран, казалась бальзамом, который мягко покрыл все мое тело. Тогда я уже не слышал ни волков, ни хищных птиц, которые сидели на ветвях, хлопая крыльями, щелкая клювами и жадно глядя на меня огненными глазами. Вскоре они устроились на ночлег: опустили крылья, втянули головы и стали сонно покачиваться на ветвях. Казалось, все вокруг спит и покачивается: листья, кусты. Даже черви перестали грызть деревья, и лягушки умолкли. О, как бы я хотел тогда тоже заснуть, а потом случилось это…
– Ты очнулся?
– Думаю, что примерно это же чувствует человек, в которого ударила молния. Я не проснулся, ведь я не спал; но я не мог пошевелиться, хотя и не был связан. Это ощущение напоминало пробивающийся источник: он растекался, пульсировал и струился по моим венам. Я почувствовал и увидел то, что не могу выразить словами.
Агнес опустила глаза и покраснела от нахлынувших на нее эмоций.
– Что‑то лопнуло, словно железный обруч, стягивавший мою грудь. Я словно вознесся на высокую башню и далеко внизу разглядел дороги, поля, города, тропинки, по которым ходил. Я видел сквозь стены и горы. Воздух стал другим. Налетел ветерок, он, казалось, струился сквозь меня. С какой радостью я остался бы там! Все, что было до того, казалось глупостью, всего лишь тенью, которая исчезает, когда солнце поднимается на полуденную высоту. Мне хотелось лететь, но вместо этого я стал опускаться с прекрасных высот. И вот я опять лежал, распластавшись на камне. Мои конечности были необыкновенно тяжелы, а кругом властвовали ночь, пустыня и ужас. Хищные птицы по-прежнему спали, втянув шеи. Что меня мучило, что бушевало в моей голове? Круговерть, которая все не кончалась! В памяти всплыли все мои безумства, все глупые розыгрыши, которые мне казались забавными из-за пресыщенности. Я давно уже о них забыл, и вот теперь каждое мое суетное желание, каждая глупая шутка вспыхивали передо мной, словно какой‑то бездушный кобольд, развлекаясь, показывал мне эти картины. Вот передо мной мелькнули чьи‑то ноги. Их обладатель преследовал какую‑то перепуганную девушку. Она бросилась ко мне, она звала на помощь. О, так ведь это я сам и был тем преследователем, от которого в страхе бежала несчастная! Потом вокруг меня с жужжанием стал кружиться слепень, который становился все больше и больше, пока не превратился в теленка, которого я когда‑то дразнил и мучил. Откуда‑то прискакала почти загнанная лошадь. Бедное животное тяжело дышало, мне так захотелось остановить его, дать отдохнуть! Однако в бока лошади неустанно вонзались чьи‑то шпоры. Это были мои шпоры. Когда‑то я загнал ее до смерти, просто потому что у меня было хорошее настроение. По воздуху летали разноцветные головные уборы, кобольды подкидывали все новые и новые нарядные одеяния. Мне все время не хватало чего‑то особенно яркого, хотелось еще и еще. Я не уставал их менять. Потом какая‑то девушка с кудрявыми волосами пролетела мимо меня в быстром танце! Это была Адельхайд Марвиц, и я не мог отвести от нее взгляда. Меня затянуло в водоворот быстрого танца. Его мелодия все звучала и звучала без умолку. Хотелось, чтобы опять завыли волки, чтобы хоть что‑то нарушило дикое и колдовское однообразие этой музыки. И вот я уже скачу позади рыцаря фон Линденберга и его спутников, а на лбу у меня выступает от страха пот. Теперь‑то я точно знаю, как плохо все то, что они задумали, и все же я должен следовать за ними, а они смеются надо мной. Я снова не могу пошевелиться, а утреннее солнце освещает вершину прекрасной башни, и я с тоской протягиваю к ней руки, но какой‑то голос говорит мне: «Что тебе здесь нужно? Ты не можешь ее достичь, это – самое заветное твое желание, но ты его не достоин». Потом передо мной развернулось нечто похожее на пестрый ковер. Он становился все более ярким и широким, на нем появились ленты и буфы, и оказалось, что это те самые штаны, которые продавал торговец. Подул ветер, штаны надулись, стали огромными, как дерево, как дом, высотой до облаков. Из них начали выскальзывать штаны поменьше: одни, другие, третьи, маленькие и большие, десять, сто, тысяча! Все они принялись водить вокруг меня хороводы. Все ближе и ближе подступали они. Я едва не задохнулся от пыли, а из моего сдавленного горла вырывался крик о помощи. И снова голос ответил мне: «Зачем же тебе помощь, ведь ты испытываешь удовольствие от всех этих вещей! Все твои помыслы и стремления были суетны. Тот, кто проводит жизнь в погоне за пустыми удовольствиями, не может дышать нашим воздухом. Пыль, поднятая подошвами танцоров, – вот твоя атмосфера».
Проговорив все это, больной умолк. Он тяжело дышал, его губы беззвучно шевелились. Агнес молитвенно простерла над ним руки. Наконец речь вернулась к несчастному:
– Я видел тебя мысленным взором. Ты была в своей комнатке и молилась за меня. Потом выскользнула из постели, наклонились над кроватью сестры, чтобы удостовериться, что она заснула, затем встала на колени и начала молиться. Ветром распахнуло окно, ворвавшийся поток воздуха приподнял платок с твоего плеча…
Она попыталась
