легкомысленном отношении к ней. Будучи доброй девушкой, она не мешкая постаралась направить мысли своего кузена в нужное русло, однако по его ответам поняла, что у него абсолютно не было склонности к благочестивому образу жизни.
– То, что ты говоришь, Агнес, абсолютно справедливо. Я уже и сам подумал о том, что во всей этой истории много всего неправильного. Но милостивый Господь устроил так, как надо: Ханс Йохем сломал ногу, а мне пришлось искать кожаные штаны. Итак, Бог в милосердии своем сделал так, чтобы мы не совершили никаких грехов. Господь, несомненно, устроил все наилучшим образом, лучше, чем мы с Хансом Йохемом могли бы придумать. Конечно, в противном случае Ханс Йохем не ломал бы себе ногу, но ты сама говоришь, что это испытание было послано для его спасения и поэтому он должен славить Бога. Почему бы и мне не славить Бога? Хотя, если задуматься, получается, что прославлять я должен скорее сам себя. Мне кажется, что лучше вообще об этом не думать и оставить все как есть.
Агнес попыталась что‑то объяснить своему кузену, но выяснилось, что очень сложно научить тому, в чем еще и сама не разобралась. Беседа перетекла в спор – они принялись судить о том, должен ли каждый человек думать за себя сам, а именно: каким образом, в каких случаях и до каких пределов? Под конец они сошлись во мнении, что в юности эти размышления не так уж и нужны, если только ты не хочешь податься в священники. Впрочем, Ханс Юрген согласился признать, что с возрастом вполне можно поразмышлять на эти темы.
Внезапно молодой человек хлопнул себя по ляжкам:
– Агнес, меня осенило: твой отец тоже не больно‑то размышляет на все эти темы. Как ты думаешь, из-за этого он не попадет в рай? Ведь он такой же хороший христианин, как и все другие.
Агнес задумалась:
– Знаешь что? Мама думает за него. Милостивый Господь вполне мог так устроить, что, когда двое женаты, один помогает другому и супруги получают милости за то хорошее, что сделал каждый из них для другого.
– А должен ли каждый из них нести ответственность за сотворенное другим зло?
Агнес не знала, что ответить, и обещала спросить у своего духовника.
– Но, если кто‑то живет один и никак не становится благочестивым, ему, пожалуй, придется очень трудно, – проговорил Ханс Юрген.
– Конечно. – Агнес сразу подумала о Петере Мельхиоре. – О боже! Ханс Юрген, будь осторожен, чтобы не стать одним из них. Сколько труда святых должно быть потрачено на спасение подобных людей!
Она сложила свои маленькие ручки под плащом, решив в свободный час помолиться за Петера Мельхиора, которого она, вообще‑то, терпеть не могла.
– Храни меня Господь, я, кажется, что‑то понял, – выразил Ханс Юрген очередную пришедшую ему в голову мысль.
– Вот видишь, кузен, ты уже начинаешь что‑то понимать! Это очень хорошо!
– О нет, Агнес, это только лишь мое предположение. Про Петера Мельхиора мы все знаем, каков он. Но декан! Разве ты не слышала, как твоя мать говорила, что в нем сидит дьявол? У него сейчас нет жены, которая может спасти его молитвой. И он достаточно взрослый, чтобы думать о благочестии.
У Агнес даже голова разболелась от всяких нахлынувших мыслей. Она не могла отрицать, что декан, будучи лицом духовного звания, тем не менее, не является образцом благочестивого поведения. Она подумала, что милостивый Господь, может быть, слишком снисходителен к нему. Декан говорит так много хорошего и назидательного для других, при этом сам ничего доброго и достойного не совершает.
Ханс Юрген покачал головой:
– Того, кто думает иначе, чем он, декан считает неправым, будь то епископ или хоть сам папа римский! Тут уж, Агнес, ты меня не разубедишь.
Агнес заявила, что все равно он спасется, поскольку является каноником, а значит, другие каноники молятся за него. Но Ханс Юрген возразил, что на свете существует слишком много каноников, поступающих не по чести, и, если двое праведников будут молиться за одного грешника, у них времени не останется молиться за остальных людей и за самих себя. Агнес склонила свою маленькую головку: она не могла спорить со столь логичными высказываниями своего кузена. В то время почти в каждом доме, деревне или городе духовенство подвергалось критике. Даже дети позволяли себе весьма рискованные высказывания.
– Ханс, ты должен жениться! Это будет лучше всего.
– Я, Агнес… я не хочу жениться.
– У тебя должна быть хорошая жена, которая позаботится о твоем спасении так, как моя мать заботится об отце.
– Нет, не надо… Теперь уже все кончено, Агнес.
– Я не говорю, что ты это должен сделать сейчас, возможно, когда станешь старше, Ханс Юрген. Ты не будешь принадлежать к духовенству. Ханс Йохем уйдет в монастырь, а к тебе Ева относится очень хорошо, я знаю это точно.
– Не говори глупостей, Агнес. Я тоже так раньше думал, но оказалось, что все пошло иначе. Когда господин фон Линденберг захотел отвезти меня в Берлин и представить курфюрсту, со мной еще могло произойти что‑то хорошее, у меня были свои планы. Но Бог распорядился иначе…
– Разве не к лучшему, Ханс Юрген? У тебя чистая совесть. К тому же разве ты не слышал? Утверждают, что господин фон Линденберг в Берлине попал в беду. Жена мэра, от которой мы это узнали, не совсем поняла, в какую именно беду, но с ним явно произошло что‑то плохое. Но, если тебя не представит господин фон Линденберг, то это сделает кто‑то еще. Вот, например, господин фон Рохов из Плесы – отличный вариант. Если ты правильно его попросишь, он возьмет тебя с собой и представит при дворе. Просто надо следить за собой, не задирать нос, не скрежетать зубами, не смотреть косо на того, кто тебе не нравится. Ты должен стать немного дружелюбнее. Иногда ты ведешь себя как самый настоящий медведь. А может, тебя пригласят на охоту вместе с курфюрстом, и тебе не придется особо думать о хороших манерах.
– С курфюрстом! Я лучше буду обжигать кирпичи. Я свободный человек, сын дворянина. Ну уж нет! Служить тому, кто бросил твоего родственника в тюрьму! Даже если бы это не был отец Евы, он…
– Ханс Юрген, его скоро освободят. Отец точно не сделал ничего плохого.
– Как бы то ни было! Именно курфюрст заточил его в темницу. Да, так и есть! Я никогда этого не забуду. Он – мой враг! Он и его слуги! Если бы это зависело от меня, то Венцеля, Конрада
