закон таков: кто сильнее, тот и прав. Придет время и для слабых, пока же остается только пригибаться да прятаться. Когда наш господин меня бьет – господи, как же больно бывает! Но я научился уворачиваться, и вроде все уже не так страшно. К тому же я знаю, что он потом искренне сожалеет. Бывает, что, поплевывая в меня сливовыми косточками, он интересуется, чего это я разворчался. Ну а если я продолжаю ворчать и не подхожу к нему, он сам идет ко мне, треплет меня за бороду и называет «проклятым своенравным парнем». А когда наступает вечер, я могу отдохнуть. Господин прямо так и говорит: «Не забывай о себе, Каспар!» Да, я с уверенностью могу сказать, что в Хоен-Зиатце у меня все складывается очень хорошо. А если я еще чего‑нибудь захочу, непременно это получу, правда, после хорошей взбучки. О, я мог бы получать намного больше, но ни один христианин не должен быть слишком требовательным. Сказали бы мне сейчас: Каспар, не хочешь ли съездить в Бранденбург на ярмарку, а если тебе попадется что‑то интересное на глаза, купи – ведь у тебя есть целый гульден. Только не говори об этом госпоже. Лучше лишний раз не болтать о подобных вещах! Но тут произошла вся эта история со штанами. Теперь уж не до поездок на ярмарку!
Вдали показались стены Шпандова. Путешественники поехали медленнее, поскольку будущая монахиня изъявила желание привести в порядок свой дорожный костюм. Тем временем Каспар бормотал себе под нос:
– Я уверен, что благородные господа должны относиться к курфюрсту ровно так же, как я отношусь к своему господину. Животные в этом плане намного умнее людей. Ни одна мышь не полезет в кладовку, не озаботившись тем, чтобы в стенах были лазы, через которые можно сбежать.
Ханс Юрген задумался.
У самых городских ворот Агнес пожала своему кузену руку:
– О, Ханс Юрген, ты знаешь, совсем недавно, пока мы были в пути, я очень боялась того момента, когда мне придется стать монахиней. Но сейчас я снова чувствую себя хорошо и у меня легко на душе. За этими стенами – Божий мир. Передай это всем домашним. А тебе, бедный Ханс Юрген, придется вернуться обратно в мир, полный несправедливости. Что ты хочешь там найти? Если не женишься, уходи тоже в монастырь.
Ханс Юрген ничего не ответил на это предложение.
– Агнес, сейчас я планирую поехать к кузенам во Фризак.
– Я не думаю, что они будут такими же надменными, как обычно. Несчастья умягчают сердца.
– Да, возможно, они будут более любезными. Из жалости! А я не хочу, чтобы меня кто‑нибудь жалел.
Едва карета пересекла висячий мост и остановилась под темными сводами, как слуга прокричал стражнику:
– Откройте, мы привезли к урсулинкам молодую госпожу фон Бредову!
– Проезжайте, – буркнул тот в ответ.
– О, Ханс Юрген, – с тревогой проговорила Агнес, когда карета мягко покатилась по немощеным улицам, – ты так вызывающе смотрел на стражника! Я испугалась, что он бросит тебя в темницу.
– Меня раздражали его курфюршеские доспехи.
– Смотри, Ханс Юрген, милый мальчик, чтобы с тобой не случилось несчастья. Семья и так уже достаточно пострадала.
Вскоре карета покинула городскую территорию и остановилась перед монастырскими воротами. Это был тревожный момент для Агнес Бредовой, ее сердце неистово забилось, когда слуга загромыхал дверным кольцом.
Мы не в силах описать ее прощание с кузеном и прощание с миром. Ясно лишь, что вне зависимости от того, собираешься ли ты жить в миру или в монастыре, прощание с близкими не должно быть долгим. Хансу Юргену разрешили сопроводить Агнес, чтобы представить настоятельнице. Под монастырскими сводами ей было дозволено сказать ему то, что она еще не успела сказать в пути, передать последний привет близким и запечатлеть последний сестринский поцелуй у него на челе.
Напоследок она повторила свою просьбу, сформулированную, как ей казалось, намного лучше там, под открытым Божьим небосводом, чем здесь, среди стен, где ее слова слушали многочисленные святые.
– Кузен, ты – человек чести, если у тебя не останется выбора и ты ничего другого не сможешь предпринять, обнажи свой меч против виновного. Господь простит тебе этот грех. Но, дорогой Ханс Юрген, не делай этого расчетливо и исподтишка, как советует Каспар. Может, он и прав, но ты, в отличие от него, не ждешь хозяйского наказания. Даже если тебе это покажется справедливым, не поступай с курфюрстом так, как он поступил с твоим родственником. Будь осторожен!
Ханс Юрген ударил себя в грудь:
– Я делаю то, что положено делать мужчине, а лгать я не умею. Клянусь, Агнес…
Она взяла его за руку, которую он уже поднял, чтобы в чем‑то поклясться:
– Ради бога, не давай клятв, потому что никто не знает, что может случиться. Но, дорогой Ханс Юрген, таким ты мне нравишься! Именно таким тебя должна видеть Ева.
Она быстро пожала ему руку, отвернулась и поспешила к двери, которая скрипнула петлями и захлопнулась за ней навсегда.
Глава девятнадцатая
Визит
Сначала госпожа фон Бредова была безутешна, но нельзя же грустить постоянно!
Рупрехт услышал в камышах крики чибисов.
– Это хороший знак, добрая госпожа! К тому же я пересчитал всех голубей – и ни один не пропал! Это означает, что в этот год в замке никто не умрет. А вечером того дня, когда Ханс Юрген поехал с Агнес в Шпандов, над замком пролетели три журавля. В журавлях, моя госпожа, есть что‑то особенное. Дикие гуси – глупые птицы, их ранний прилет означает лишь, что была суровая зима, а вот журавли – птицы умные. Они видят то, что сокрыто, а если заметят убийцу, летят за ним вслед. Да, есть в них что‑то загадочное, и когда они пролетают над домом, это большая честь.
Бригитта подумала, что чести‑то особой неоткуда взяться. Хозяин замка все еще в темнице, и в доме царит разруха, но умные птицы, должно быть, что‑то знают. Пришло письмо от декана, написанное, когда вся ситуация выглядела хуже некуда, поэтому в нем было много неясного, но утешительного. Он советовал ей не унывать, уповать на Господа, доверять ему, декану, и, может быть, все еще повернется к лучшему. А вскоре после этого в замок прискакал гонец от курфюрста. После того как он передал письмо командиру ландрайтеров, те стали настолько тихими, насколько раньше были шумными. Потом они молча собрались и уехали. Что за новости принес гонец, никто из обитателей замка так и не узнал.
Теперь дом был
