вдруг увидела себя со стороны: наряд все тот же – подвязанная узлом юбка, закатанные рукава – и ко всему прочему неопределенная прическа. Вскрикнув, госпожа бросилась вон из зала, а курфюрст тем временем уже скакал на коне по разводному мосту.
Все уселись за стол. Молодой правитель, который только что был так мил и приветлив, молча хмурил лоб, глядя на богатое угощение. Может, ему не понравилась еда или вино? Может, не хватало хозяина замка? Или его настроение испортилось из-за того, что на горизонте померк солнечный свет? Присутствующие решили, что курфюрста просто сморила усталость. Однако его оруженосец, когда выходил на улицу освежиться, рассказал, что с того момента, как случилась вся эта история с Линденбергом, его господин сам не свой и мрачнеет каждый вечер после наступления темноты.
Рыцарь фон Хольцендорф был вынужден произнести слова благодарности вместо своего господина:
– Госпожа, мой милостивый господин с любовью и благодарностью воспринимает то, как тепло вы его приняли и какой почет оказали. Так бывает не всегда, когда, утомившись на охоте, без приглашения приходишь в чужой дом. Привыкаешь довольствоваться малым. Но в этом доме мы нашли достойный прием и оказались на пиру, подобном свадебному.
Эти слова заставили госпожу зардеться, поскольку она надела парчовое платье, в котором стояла когда‑то перед алтарем, да и красиво сидевший на ней крылатый чепец, отороченный пухом, тоже был еще из тех времен.
Ничего этого курфюрст не замечал. Его отстраненность показалась обитателям Хоен-Зиатца еще более странной, чем его прежняя приветливость. Когда госпожа, приседая в глубоком реверансе, подавала ему на блюде выпечку или серебряную чашу с вином, он едва притрагивался губами к угощению и тут же ставил его обратно.
– То, что я не смогла пригласить за стол к господину достойного собеседника, не прощу себе до конца жизни, – шепнула госпожа Бригитта оруженосцу. Говорить с курфюрстом напрямую она уже не осмеливалась. – Но за кем нам послать? Здесь нет ни одного здравомыслящего человека.
Иоахим поднял голову:
– А где молодой человек? Где парень, которого я встретил в лесу и который показал мне дорогу сюда? Я его больше не вижу…
В качестве меры предосторожности госпожа фон Бредова отправила Ханса Юргена на ближайший хутор, чтобы он встретил Еву, у которой там были дела, и проводил ее до дома. Госпожа решила про себя, что непокорность в отношении знатных господ еще никого не доводила до добра. Даже если Ханса Юргена до сих пор не повесили, это еще ни о чем не говорит, – шутить со знатью не стоит. Поэтому, несмотря на то что к этому времени юнкер уже вернулся, госпожа решила, что будет лучше перестраховаться. Исключительно из добрых побуждений она позволила себе сказать неправду.
– О, светлейший господин, он очень устал, поскольку ему пришлось проделать сегодня большой путь. Я решила…
– Не дать ему отдохнуть как следует, – с улыбкой прервал ее Иоахим и бросил на стол салфетку. – Я буду очень благодарен, если милая хозяйка позволит своему гостю тоже отправиться отдыхать. Я устал не меньше, чем ваш племянник. Но завтра, госпожа фон Бредова, покажите его мне. Нам нужно закончить разговор, который начался, как ни странно, в лесу.
После этих слов курфюрст опять уставился перед собой, опершись на руку. Было видно, что его голова снова наполнилась тяжелыми мыслями.
Из оцепенения его вывел тонкий и благозвучный голос:
– Не угодно ли вам будет, милостивый господин?
Он вздрогнул и очнулся: перед ним стояла прелестная девушка с серебряным тазиком в одной руке и серебряным кувшином в другой. Через ее руку было переброшено белоснежное полотенце. Она налила воду в миску, и яркий румянец покрыл ее лоб и щеки. Иоахим благосклонно окунул пальцы в воду и ополоснул их под струей воды из кувшина. Он с благодарностью взглянул в голубые глаза девушки. Это был взгляд приязненный, но не влюбленный.
– Пусть луч милосердной Божьей любви очистит тебя и меня, как эта вода очищает мои окровавленные руки.
– Это не кровь, милостивый господин! – Она покраснела еще больше, оттого что осмелилась противоречить.
– Разве нет? Мне кажется, что кровавые пятна уже никогда не смоются с моих рук.
– На самом деле ваши руки чисты. Это всего лишь отблеск света факела, светлейший господин. Завтра, при дневном свете, вы увидите, что никаких пятен нет.
– Чисты, как твое лицо, как твои голубые глаза? О, если бы всегда вокруг меня все было так светло! – Проговорив это, курфюрст отправился отдыхать.
А для добрейшей госпожи фон Бредовой трудный день и не думал заканчиваться. О том, каким он был и что она еще успела сделать с вечера до поздней ночи, можно было бы написать целую книгу. Если Бог даст сил, а мои читатели не сильно утомятся, то госпожа Бригитта как‑нибудь сама расскажет об этом особом дне, как, бывало, она рассказывала о нем своим внукам и всем, кто приходил к ней в гости. Но о ее главном деянии вcе‑таки стоит упомянуть: с помощью слуг она сумела внести в зал кровать и накинуть на нее балдахин так, что курфюрст ничего не заметил. А когда он лег и уснул, они тихонько вынесли стол, бутылки и миски, свечи и факелы, котлы и кресла… Все это было проделано без шума и стука. Потом она украсила зал коврами и гобеленами, изысканной посудой и подвесными светильниками, и он приобрел настолько роскошный вид, что Иоахим, проснувшись, подумал, что находится в своей собственной спальне. Первая его мысль была о том, что без колдовства тут не обошлось, поскольку естественным образом сотворить такое было просто невозможно. Глаза госпожи фон Бредовой загорались, когда она вспоминала, как, присев перед курфюрстом в глубоком реверансе и потупившись, она проговорила:
– С вашего разрешения, милостивый господин, эта волшебница – я.
Мы не знаем, что снилось курфюрсту в благоухающем янтарем зале замка Хоен-Зиатц, но спал он крепко. Его правая рука свесилась с кровати. Когда хозяйка замка на цыпочках спустилась по лестнице, чтобы посыпать тлеющие угли янтарем и благовониями, огонь вспыхнул, и ей тоже показалось, что рука курфюрста стала кроваво-красного цвета. Бригитта тихонько выскользнула из зала, у дверей которого стоял охранник, опирающийся на алебарду. В его бдительности хозяйка замка не сомневалась.
– Я не пущу в зал ни одного незнакомца, ни один волосок не упадет с его головы, – произнес охранник голосом Ханса Юргена. – Стану удерживать злодеев до тех пор, пока он не проснется и не будет в состоянии себя защищать.
На голове юнкера красовался железный бургонет – в этот раз надетый именно
