все изменить. Ты вспоминаешь, как слушал в Шпандове в таверне воинственные речи, как собрался потом ехать во Фризак к своему крестному отцу, чтобы спросить у него совета, как тебе шепнули, что совет, который он даст, тебе не понравится. Ты думаешь о том, как в ярости скакал домой и в голове твоей рождались дикие мысли. Ты гадал о том, стоит ли тебе идти на службу к померанскому герцогу или дожидаться подходящего момента в этих землях. Ведь тебя переполняло ликование от мысли, что ты обнажишь свой меч и будешь сражаться в яростной битве против твоего курфюрста. Так тоже можно стать рыцарем, а уж какое уважение ожидает тебя по возвращении домой! Вот почему, по твоему мнению, можно было бы нарушить верность своему сюзерену. Не так ли, Ханс Юрген?
Ханс Юрген опустил голову, а его руки безвольно повисли. Но он заставил себя взглянуть Иоахиму в глаза, чтобы убедиться, что тот действительно читает его мысли.
– Вы все знаете, господин.
– А еще одна птичка напела мне, что ты в ту ночь тоже хотел отправиться грабить торговца и был при этом весьма дерзок. Хорошо, что сильная духом женщина отправила тебя в другое место. Ай, ай, такой смелый, а что внутри?
– Господин курфюрст, я не могу лгать! Вы все верно сказали. Вы отрубите мне голову, как Линденбергу? Такое происходит и с более достойными, чем я, людьми.
– Ты отдаешь себя на мой суд?
– Если так надо, я предпочту решить все быстро, а не колебаться. Лучше рано покинуть с честью этот мир, чем жить долго, но без чести.
– Этот случай не должен тебе стоить головы. Иначе получилось бы, что я должен был бы наказывать всех тех, кто думает обо мне плохо или еще только замышляет что‑то против меня. До этого не дойдет, поскольку в этом лесу не хватит шестов, чтобы насадить на них головы таких людей. Но ты отдал себя на мой суд и теперь уже не свободен, а становишься моим слугой. Ты караулил меня там, в Хоен-Зиатце, теперь будешь караулить меня во дворце в Кёльне. Хорошенько подумай, Ханс Юрген, что это значит – защищать твоего господина. Мне даже не нужна от тебя клятва в верности, мне нужна лишь твоя рука!
Рука Ханса Юргена слегка дрожала, когда он пожимал руку своему курфюрсту. Конечно, он не верил в то, что лишится головы, но не мог даже предположить, что ему будет позволено пожать руку курфюрсту. Юноша почувствовал, что преисполняется воодушевлением, и ему начали мерещиться в туманной дымке между елями самые разные образы. Вот появилась его кузина Агнес, она стояла, подняв палец вверх. Он обещал ей не искать службы при дворе, а теперь все‑таки нашел ее, сам не зная как. Потом он увидел Еву. Как озорно она улыбалась, когда он утром выезжал вместе с курфюрстом! Она дразнила его и не захотела поцеловать на прощание. Ева сказала, что у него теперь будет другая радость. При этом она не имела в виду, что это плохо. Кстати, о чем она могла так долго наедине разговаривать с курфюрстом за утренней трапезой? И почему они оба так странно посмотрели на него, когда он вошел?
Пока Ханс Юрген предавался размышлениям, курфюрст молчал. Он считал, что правильным будет, если первым заговорит юнкер.
– Господин курфюрст, теперь, став вашим слугой, я обязан быть верным и уважительным, что естественно. Однако если я буду иметь мнение, отличное от вашего, да не будет мне это поставлено в вину!
– Ты волен иметь свое собственное мнение.
– Должен ли я высказывать его вслух или держать при себе?
– Если тебе станет слишком трудно, говори вслух, но только когда мы одни, как сейчас, в лесу.
– То, что я хотел ехать с господином фон Линденбергом, было с моей стороны ошибкой, я уже давно это понял. Наказав меня, вы поступили бы справедливо. Но был ли мой гнев в отношении вас неправомерен, я не могу сказать до сих пор. Когда я услышал, что говорят в Шпандове… О боже! Да у меня в груди все закипело! Какое счастье, что вы не встретили меня в лесу тогда! Это было бы несчастьем для нас обоих. Именно тогда я впервые в жизни испытал настоящую ярость.
– Когда мы встретились, ярости в тебе еще было достаточно, просто ты не узнал меня.
– Я увидел у вас изображение красного орла [113] и понял, что вы знатный господин.
– Ханс Юрген, – проговорил Иоахим, – обещай мне одну вещь. Это не приказ, а, скорее, хороший совет. Если ты встретишь кого‑то незнакомого, придержи свои мысли при себе, пока не узнаешь, с кем разговариваешь.
– Должен ли я говорить вам все, о чем мне станет известно?
– Если ты посчитаешь это необходимым или тебе станет известно о заговоре против твоего господина.
– Многие вас не поддерживают, господин курфюрст.
– Я знаю это.
– Все намного серьезнее, чем вы думаете. В некоторых местах вам было бы опасно называть свое имя… – Ханс Юрген запнулся, было видно, что он борется с собой. – В Шпандове, как я слышал, из-за смерти фон Линденберга у вас появилось много врагов, которые поклялись вам отомстить.
– Просто вино развязало им языки.
– Обязан ли я назвать имена этих людей?
– Нет, – ответил Иоахим после некоторого размышления. – Мысли являются собственностью каждого. И даже если их высказывают вслух, они опасны лишь для того, кто не уверен в себе. Я в себе уверен. Пусть говорят свободно, это их право. Я знаю этих людей и читаю их мысли, как прочел твои. Ты думаешь, что ты прав. Но я тоже убежден в своей правоте! – Он ударил себя в грудь. – Что ж, посмотрим, чье убеждение сильнее. Кто‑то должен править, а Бог и судьба распорядились так, что бразды правления находятся у меня. Я сумею наказать их, если потребуется, но оставлю в покое, если… если против меня будут направлены только слова.
– Господин, – произнес Ханс Юрген после некоторой паузы, – на вашем месте я бы не разъезжал в это время по стране с такой маленькой свитой.
– Если ты знаешь что‑то и молчишь, это будет считаться изменой.
Пока юнкер отвечал, Иоахим пристально смотрел на него. Но вскоре на его лице появилась презрительно-сочувственная улыбка: он услышал лишь об отдельных отчаянных планах и высказанных угрозах.
– Ничего, кроме жалких вздохов бессилия! Надо положить этому конец! Они неспособны на большее! Я предоставлю их самим себе! Одним взглядом я разрушу эту паутину, это осиное гнездо пустых желаний. На
