трепещут, как дым на ветру, и застывают в страхе передо мной. Слова замирают у них на устах. Они не дают ответов на вопросы, поскольку ничего не знают. Даже если бы они что‑то знали, у них не хватит смелости сказать. Они растеряли ее за эти годы. Боже всемогущий, я знаю, что взял на себя великую миссию поднимать эту опустошенную страну. Мне предстоит глубоко врезаться в ее плоть, отчего обязательно появятся раны. Есть ли у старого варварства силы? Почему они не проявляются? Почему бы моим врагам не выйти на бой открыто и не встать по-мужски друг против друга? Я люблю сопротивление, оно укрепляет мою силу. Я люблю серьезную, честную, открытую борьбу, в которой решение принимает Бог. Если они выиграют…»
Он прервал свои размышления. Разве он осмелится не подчиниться Божьей воле в том случае, если победят они? Даже самые смелые не любят проигрывать.
– А тут еще это! – воскликнул он, принимая из рук посыльного письмо и ломая на нем княжескую печать с гербом. Письмо было от дяди, маркграфа Фридриха Старшего [114] из Байройта:
«Опять шлю вам мои предупреждения и предостережения! Направляю к вам почтеннейшего графа фон Гиха! [115] Господин граф фон Гих известен вам как представитель старинного дворянского рода, владелец прекрасного родового замка во франконских горах [116], имеющий почетную должность моего посланника. Он донесет до вас мою волю так же, как делал это прежде, после смерти вашего прославленного отца, до той поры, пока я не посчитал, что у вас достаточно благоразумия, чтобы править самостоятельно. Приготовьтесь принять его достойно».
Курфюрст отбросил письмо и рухнул в кресло. Его взгляд метался по темным углам комнаты со сводчатым потолком.
«Кто интригует против меня? Кто призывает помощь из Франконии, кто пытается давить на меня, взывая к авторитету маркграфа? Письмо немое, оно не даст ответа. И даже если бы я спросил самого маркграфа, он ответил бы уклончиво, не сказал бы ничего конкретного. Мне кажется, я окружен оборотнями, они вьются вокруг меня, как летучие мыши под темными сводами, – все здесь, но никого не видно. Все рычат и скалятся, но стоит на них взглянуть, как сразу прячут зубы и начинают улыбаться. Эти люди склоняются передо мной в почтительных поклонах. Возможно, я ошибался – ведь я еще молод! Возможно, я действовал слишком поспешно и позволил себе увлечься. Если бы они обладали смелостью, если бы задуманное ими дело было таким же хорошим, как мое, то нашелся бы хоть один человек, который смог бы выступить против меня. Я мог бы разгневаться, осудить, наказать. Так нет! Никто не решится пойти на риск ради хорошего дела, не решится пожертвовать собой ради того, что для него свято! Ничего, я один справлюсь со всеми вами!»
В комнате было сильно натоплено, жар шел от большой черной печи, уставленной множеством фарфоровых декоративных фигурок. Иоахим открыл окно, чтобы подышать свежим воздухом, однако и там не нашел прохлады. Над городом висело марево. Шпрее вяло текла у подножия стен, пара звезд едва отражалась в ее черной воде.
Прохожих на мосту почти не было. Вот на противоположном болотистом берегу остановился человек, ведущий в поводу двух верховых лошадей. С ним заговорил другой человек, закутанный в плащ, лицо которого скрывала шляпа с перьями. Поговорив, незнакомец отправился по мосту в сторону замка; через некоторое время за ним последовал человек с двумя лошадьми. Курфюрсту показалось, что он ведет коней слишком осторожно.
Ночной воздух ничуть не освежил Иоахима. Он снова сел за письменный стол и решил заняться чтением, но мысли его витали очень далеко. Он подумал о своем дяде Фридрихе, чье письмо лежало перед ним. Как счастлив тот был среди своих высокогорий, в зеленых лесах, где плещутся бойкие ручейки, шумят на склонах ели, а утреннее солнце блестит на кручах и отражается на стенах прекрасных замков! «Как хотелось бы избавиться от этой тяжелой работы! Но она не только тяжелая, но и почетная», – ответил он сам себе и в который раз потянулся за отцовским завещанием. Иоахим читал и перечитывал знакомые строки: «Я служу только тебе и выполняю все, лишь подчиняясь твоему приказу».
Иоахим свернул пергамент и стал перелистывать лежащие перед ним записи. Так продолжалось до тех пор, пока мрачные мысли снова не захлестнули его. Он отложил перо и откинулся на спинку кресла.
«Одна надежда на грядущее Рождество! Я никогда так не стремился к тому, чтобы отпраздновать его в тихом уединении. Мне надо достойно подготовиться к великим трудам во Франкфурте. Если после Нового года, как обещал, приедет мой друг аббат… – Иоахим закрыл лицо обеими руками. – Мой друг! Друг ли? Он друг моих знаний, моих стремлений, почестей, которые я ему воздаю, пес на цепи, виляющий хвостом, боящийся, что я его ударю. У меня нет друга! Линденберг, ты отмщен! Оказалось, что ты был прав. Ты говорил, что правитель, который никому не доверяет, кроме самого себя, неминуемо попадет в лапы ко всякому сброду. Я больше не доверяю никому. Они все притворяются. Их слова – только эхо моих слов. И если они немы, то какой же длинный шлейф преступных мыслей тянется за ними! Ты обвиняешь меня. Ты тоже слышишь мой плач? Но я мог бы относиться к себе снисходительнее, я должен был бы обманывать себя, чтобы и дальше звучала в ушах сладкая мелодия твоих слов! Я мог бы повлиять на исход дела, просто чтобы спасти тебя для себя. Ты больше не был опасен. Музыкальная шкатулка, играющая мелодию, не умеет лгать. Она поет так, как я ее настроил. И разве это преступление – слушать ложь, которая уже не может обмануть? Всегда ли эта ложь ядовита? Может быть, она – благотворный яд, бальзам для покрытых коркой ран. Под его действием они открываются и снова кровоточат от грубой руки правды. Всемогущий Бог, к какой же истине следует стремиться?»
Следующая мысль заставила его вздрогнуть: «Если бы я заглянул в сердца окружающих меня людей и их мысли предстали бы передо мной как открытая книга! Господи, спаси меня от такого! В этой неспокойной жизни у меня не было бы ни минуты покоя. Мне пришлось бы спать в доспехах и, едва встав, обнажать меч! Благотворный туман, которым Господь застилает наши глаза, дает нам ровно столько света, сколько мы можем вынести! Правдив только свет звезд. Но читать его могут лишь немногие. Другое дело – притворство! Я ненавижу притворство, и все же я
