хотел бы, чтобы его было больше, больше сладкого самообмана, помогающего хоть ненадолго забыть о реальности».
Тускло мерцали оплывшие свечи. Кругом было безлюдно и тихо. На башнях пробило полночь. Курфюрст дремал, откинувшись на спинку кресла.
«Поздно, дело уже сделано», – прошептал он одними губами; глаза его были закрыты, но фигуры, посещавшие его каждую ночь, представали перед его внутренним взором. Грудь курфюрста вздымалась, он слегка приподнял руку и судорожно сжал кисть. Ему мерещилось, как призрак рыцаря поднимается по винтовой лестнице и идет по длинному коридору. «Почему, почему ты всегда приходишь с пустыми глазницами, Линденберг! Ты обвиняешь воронов или меня? Твои глаза так блестели, когда ты был жив. Я не боюсь тебя. Зачем ты подкрадываешься, как вор? Зачем стоишь у дверей?»
Привидение не исчезло. Это было нечто большее, чем призрак. Все чувства Иоахима обострились. Он приподнялся, опираясь на подлокотники, прислушался и вдруг вскочил с криком:
– Мария, святой Иосиф, что это?
Зрачки Иоахима расширились. Он ясно расслышал за дверью скрежет и царапанье, потом раздался звук, словно на пол бросили какой‑то маленький предмет, затем послышался топот ног – кто‑то убегал по коридору. Курфюрст хотел дернуть за шнур звонка, но решил, что уже слишком поздно. Схватив канделябр, он бросился к двери и распахнул ее. В конце длинного коридора мелькнула и пропала темная фигура. «Убийцы!» – хотел крикнуть курфюрст, но голос его подвел. Огонь свечи выхватил белую надпись на ореховой двери. Мел, которым были написаны слова, валялся тут же, на полу. Иоахим прочитал:
Не долго тебе, Иоахимка, красоваться в седле,
Поймаем тебя – и будешь болтаться, как вор, в петле!
Внизу раздался цокот лошадиных копыт – незваный гость торопился покинуть двор. Курфюрст бросился через комнату к окну. Он успел заметить, как по мосту проскакали два всадника. За мостом в это время проходила веселая компания, возвращавшаяся с хмельной пирушки. При свете их факелов он смог различить лишь смутные очертания фигур всадников. Они вихрем промчались сквозь толпу гуляк – и вот уже топот их коней донесся с Одербергерштрассе.
Если бы Иоахим, судорожно дергая за шнурок колокольчика, взглянул на себя в зеркало, он отпрянул бы от него в ужасе: слишком уж походило его отражение на призрачный лик. Не бывает у живых людей настолько бледной кожи и таких вытаращенных от ужаса глаз. Звон колокольчика не принес ему успокоения. На лице курфюрста появилось выражение отчаяния: весь его вид, казалось, говорил: «Кого я зову? Есть ли у меня здесь хоть один сторонник?» Стража, должно быть, спала. А может, в коридоре вообще забыли расставить охрану? И неужели звук приближающихся торопливых шагов, который он слышал, свидетельствует лишь о том, что к нему уже идут убийцы? Его рука невольно потянулась к кинжалу, висящему на поясе справа, но он тут же торопливо опустил руку, словно устыдившись этого движения. У него было другое оружие.
Вбежавшие слуги пришли в замешательство, увидев своего господина, на чьем лице читался страх.
– Кто стоял сегодня на страже?
– Рыцарь фон Оттерштедт.
– Где он?
Чего хотел от них повелитель, почему взгляд его был так дик и безумен? Казалось, что он и не ждет ответа на свой вопрос. Махнув рукой, Иоахим разрешил им уйти.
На пороге появился тайный советник фон Шлибен, который хотел выяснить, что потревожило курфюрста. Уж не измена ли? Курфюрст сидел в кресле и выглядел совершенно измученным, его строгий взгляд буквально пронзил советника и заставил его застыть на пороге.
– Светлейший господин, я пришел не вовремя…
– Вы застали меня бодрствующим. Пусть они знают, что так будет всегда!
– Значит ли это, что мой милостивый господин предполагает…
– Оттерштедта лишить возможности служить мне впредь. Моя милость более не распространяется на него. Ты должен его найти. Следуй за ним по пятам! Я хочу знать, где он прячется. За его голову будет назначена хорошая цена! Обещаю, что он сполна заплатит за содеянное. Я не позволю играть с собой! Горе тому, кто осмелится обращаться со мной как с мальчишкой.
– Господин, я только что слышал…
– Ты колеблешься? Ты тоже с ними? Да ты дрожишь!
– Нам не догнать Оттерштедта. Его ждали оседланные кони. Он уже скачет со своими людьми к родственникам Минквицам, в Лаузиц [117].
– Это ты подготовил для него коней? О, я тоже умею изображать изумление. Кто еще в этом замешан? Лучше спросить, кто не замешан. Подними руки! Они тоже белые от мела?
– Я стою здесь перед вами и рассказываю обо всем, что знаю, поскольку вижу в этом свой долг. Клятва, данная моему курфюрсту, заставляет меня действовать именно так. Мне только сейчас сообщили о том, что произошло. Бунтовщики попытались выдвинуть обвинение против вашего высочества на вольном суде. Все оставалось в тайне до сегодняшнего вечера, пока гневные речи не выдали некоторых заговорщиков. Они заявили, что их надежды рассыпались в прах. Эти слова были донесены до меня верными людьми.
– Вольный суд отказался меня судить?
– Они отговорились тем, что не имеют таких прав.
Иоахим зловеще засмеялся:
– Я хочу объявить о своем праве судить того, кто апеллирует в моих землях к суду, не получившему моего покровительства. Сюда будут относиться все суды, не имеющие доверенной грамоты от самого императора. Может, они захотят пожаловаться ему на меня?
– Я не знаю намерений бунтовщиков.
– Но кто эти недовольные? Назови их.
Тайный советник пожал плечами.
– А как же твой долг? Твоя клятва? Я должен быть удовлетворен ответом! – Иоахим вскочил.
– Казнь Линденберга всем принесла много боли.
– Это все, что ты мне можешь сказать? Перед собой ты видишь того, кто испытывает эту боль постоянно.
– Да будет мне позволено сказать моему сиятельному господину: речь пойдет о чем‑то большем чем боль. Многие не поддерживают ваши решения, число недовольных велико, очень велико!
– Ты говоришь об этом только сегодня! Почему ты не посмел сказать этого раньше? Почти рядом со мной разбойничают и грабят, ложно обвиняют в этом честного человека, кто‑то чертит своей преступной рукой угрозы на двери моей опочивальни, а ты, мой первый советник, поклявшийся служить мне верой и правдой, демонстрируешь свою верность тем, что не называешь мне имен заговорщиков. Возьми, наконец, на себя ответственность, господин фон Шлибен!
– Если правители примутся наказывать всех, кто молчит и выжидает, вместо того чтобы говорить неприятные вещи, у них не останется ни двора, ни совета, ни министров.
– И все же насколько вы все готовы подчиняться? Какая радость для ваших душ в том, чтобы сеять подозрения и надеяться получить
