так, как положено. Поверх доспехов была наброшена выцветшая отцовская гербовая накидка, а на боку висел длинный меч. Тетушка сама достала его и вручила Хансу Юргену с напутствием, чтобы он достойно сослужил свою первую настоящую службу.
– Я желаю этого всем сердцем! – воскликнул юноша и чуть тише добавил: – По крайней мере, в этот раз мне не придется охранять штаны!
Было далеко за полночь, когда госпожа фон Бредова наконец позволила себе немного отдохнуть, если это можно было назвать отдыхом. Она легла в постель наверху, в просохшей до приемлемого состояния комнате своего супруга. Решили, что Ева будет спать в той же кровати. Сейчас девушка читала перед распятием вечерние молитвы, а госпожа Бригитта размышляла о том, что места в кровати более чем достаточно, но заснуть ей мешают мысли, которые никак не выкинуть из головы. Они мелькают, словно знамя Хоенлоэ [111], которое колышется над постелью каждый раз, когда ветер задувает в поврежденные ураганом окна. Все ли удобно разместились? О боже! Господин фон Хольцендорф вынужден ночевать в сарае! Правда, на одной из лучших постелей, но все же такой важный господин – и в сарае! Затаит ли он на нее зло? Но ведь он сам отказался от других условий. Затем пришли мысли о Гётце. Где он сейчас? Возможно, с кузенами в Хафельланде. В этом случае он ни в чем не нуждается. Ничего страшного не произойдет, даже если Каспар его не встретит. Мысли госпожи Бригитты потекли куда‑то совсем в другую сторону: почему‑то ей вспомнилось, что Каспар любит кровяную колбасу. Потом ей подумалось, что было бы здорово, если бы он добыл на охоте гуся. Какое было бы счастье! Помечтав о гусе, она принялась сокрушаться, что Гётц попал в такую передрягу. Хорошо, что все закончилось так, как закончилось. Курфюрст все‑таки очень добрый господин! Возможно, он несколько близорук и не все видит из того, что творится вокруг. Вот если бы Гётц тоже был таким добрым! Впрочем, следует довольствоваться тем, что имеешь.
А вот интересно: дворец курфюрста тоже моют? Бригитта не очень хорошо представляла, как там все происходит, но решила, что без уборки им точно не обойтись. Эта мысль крепко застряла у нее в голове. А если курфюрст возвращается домой слишком рано и лестница вся залита водой, что делает его супруга? Ерунда! Госпожа фон Бредова повернулась на другой бок. Супруга курфюрста никогда не станет суетиться. И вообще, у него еще и супруги‑то нет. Но фигура молодой жены курфюрста так и стояла перед ее мысленным взором. Вот она, ожидая наверху лестницы, тревожно наблюдает за возвращением своего господина. Странным образом супруга курфюрста оказалась похожа на ее дочь Еву.
Бригитта всплеснула руками: «О Дева Мария! Спаси меня от греха!» За окном закричали совы, выгнанные из комнаты во время уборки, а в голове госпожи фон Бредовой зародилась новая мысль. Она подумала о Линденберге. Она уже в общих чертах знала об этой истории и ее печальном финале. Раньше не было времени думать об этом, и лишь теперь, оставшись в одиночестве, она осознала произошедшее. Такой милый, добрый, славный господин, ее родственник – и такой ужасный конец! Она ясно увидела кружащих ворон, услышала их карканье. Госпожа Бригитта закрыла глаза и спрятала голову под одеяло. На самом деле не таким уж хорошим был Линденберг; он гладко говорил, и кожа у него казалась гладкой, но сердце его было не очень‑то склонно к дружбе. Позаботился ли он о ней хоть раз до того момента, пока, спустя годы после их последней встречи, ветер и непогода не привели его в этот дом? А еще именно из-за него началась вся эта история. Все вдруг встало на места. Линденберг хотел соблазнить ее приемных детей и навлек на ее Гётца несчастье. О, этот человек был злым, одержимым дьяволом.
Она уже догадывалась об этом, когда он, будучи красивым молодым господином, заигрывал со всеми подряд девушками, а не только с ней. Однако госпожа Бригитта, будучи женщиной доброй, никому не пожелала бы такого ужасного конца. Если бы у Линденберга был страх Божий… К тому же его испортила придворная жизнь! Ее Ханс Йохем тоже хотел оказаться при дворе. Господь, по милости своей, наказал его за это! Он обрел страх Божий вместе со сломанной ногой. А бедная Агнес будет молиться в монастыре за всех. Монастырь, правда, уж очень беден. Сможет ли она постоянно питаться этими рыбными блюдами? Госпожа фон Бредова не видела связи между рационом и благочестием, поэтому считала, что кормить в монастыре должны хорошо. Настоятельница там не строгая, так что можно будет время от времени посылать ребенку что‑нибудь вкусное.
А декан, помнится, хотел оформить в монастыре капеллу [112] в честь святой Агнес. Однако настоятельница отвергла грешные деньги – хотя не разумнее ли использовать полученные бесчестным способом деньги для хороших целей, чем для плохих? Они же не виноваты в том, что декан выиграл их у Линденберга. Госпожа фон Бредова задумалась, насколько ее желания согласуются с голосом совести. Если капеллу в честь святой Агнес построят на деньги Линденберга, в ней каждый день будут служить по три мессы в память о том, на чьи деньги она основана.
Постепенно мысли госпожи Бригитты стали успокаиваться, подобно затихающей буре, веки сомкнулись, а дыхание выровнялось. Но лишь одна мысль не давала ей покоя: что будет с Хансом Юргеном? Курфюрст никогда не простит ему строптивости. Наверняка все закончится достаточно плачевно!
Курфюрст заворочался и закашлялся – дым от янтаря душил его. Услышав это сквозь сон, госпожа Бригитта встревожилась: «Святая Катарина! Он задохнется в нашем доме, а нас объявят убийцами!» Ей снилось, что она призывает гостя не беспокоиться – сквозняк скоро унесет весь дым через вентиляционные отверстия и лестницу, но какая‑то невидимая сила не давала ей пошевелиться и стискивала горло. Ей снилось, как курфюрст вскочил, распахнул дверь и увидел, что вызвавшийся оберегать его покой стражник спит на посту. Ох, дерзкий парень! Вместо того чтобы охранять своего господина, он просто уснул! «Ханс Юрген! Ханс Юрген! – звала она во сне, а вокруг колыхалась невесть откуда взявшаяся толпа. – Милосердия, милосердия! Мой бедный Ханс Юрген!» Но все тщетно – и вот он уже болтается на виселице.
– Ханс Юрген! – В спальне послышался еще один голос, но уже наяву и совсем не тревожно и не пронзительно. Это Ева, еще не проснувшись окончательно, весело и радостно воскликнула: – Ханс Юрген, давай! – и проснулась от собственного крика.
Проснулась и
