образу жизни, что, какой бы плохой ни была постель, он вполне мог в ней заснуть.
– Я видел картины того самого «уродливого поганца» сегодня в Мэджукхоне.
Юноша тут же открыл глаза – он мгновенно проснулся.
– Они у вас?
– Нет.
Чхве Гён, не сказав ни слова, встал и вышел из комнаты. Спустя недолгое время он вернулся, поставил на стол бутылку выпивки, два стакана и сел напротив старого мастера.
– Ее оставили здесь другие художники. Купите новую и вернете.
Ан налил алкоголь в стакан перед собой. Чхве сделал то же самое. Двое почти одновременно опрокинули рюмки.
– Что ты чувствовал, когда смотрел на ее картины, художник Чхве?
– Что хочу убить ее, – без колебаний ответил он. – Если бы талант был вещью, я бы хотел его отобрать, даже если ради этого нужно было бы избавиться от этого поганца.
– Я в свое время тоже таким был…
Ан Гён выпил еще стакан.
– Я и не думал, что она окажется девушкой, – с улыбкой сказал он. – Ты всегда называл ее «уродливым поганцем» или «блохой собачьей». За что она тебе так не нравится?
– Как за что? Эта уродина?
Ан внимательно посмотрел на Чхве. Он думал, что это шутка, но тот был как никогда серьезен.
– В глазах у тебя уродство.
– Да как же! У всех остальных просто проблемы со зрением. Вы ведь знаете, что я мастер в портретной живописи? Я лучше вижу.
– Не стоит быть таким уверенным. Нет ничего более несовершенного, чем человеческий глаз.
– Ну не знаю… Это глаза обманывают голову или голова глаза?.. Как бы там ни было, мой взгляд совершенно точен. Нельзя рисовать портреты, если сомневаешься в своем зрении. Нужно доверять ему. Если тот, кто держит кисть, начинает сомневаться, он становится ничем не лучше слепого. Этому меня научили в «Пэк Ю». Даже если все говорят, что она красавица, раз уж мне она кажется уродиной – она и есть уродина. Я не думаю о том, как ее видят другие.
Ан Гён взглянул на Чхве. Упрямый, но гениальный художник, которого не волнует чужое мнение. Это качество просто необходимо, чтобы преуспеть в портретной живописи. Вонхо правильно его воспитал.
– Слушай… Ни за что не уходи из академии.
– Всего два стакана, – цокнул Чхве, – а вы уже пьяны.
– Я стал врагом Вонхо, чтобы забрать тебя с собой и вдохнуть жизнь в портретную живопись…
– Вы и до этого не сильно ладили…
– Ха! Если бы ты не присоединился к нам, деньги в «Пэк Ю» уже гребли бы лопатой, да?
– Наверное. Так что не дергайте оттуда больше никого.
– Ты погасил весь долг?
– Почти.
– А сколько Хон должна «Пэк Ю»?
– Бесконечно много. Она девчонка, вы забыли?
Ан Гён, ничего не ответив, сложил голову на стол.
Чхонги, спрятавшись под накидкой, сидела в мастерской. Ей говорили, что носить верхнюю одежду дома – плохая примета, но она даже не шелохнулась. Именно накидка стала для девушки местом, в котором она могла укрыться от стыда. Хон пыталась повозить кистью по бумаге, но снова безрезультатно: на случай, если она забудет, как выглядит Ха Рам, Чхонги тут же схватила кисть, как только вернулась в «Пэк Ю», но даже пошевелить ею не могла. Поэтому девушка только усерднее пряталась под накидкой.
– Ну почему я не могу двинуть кисточкой даже случайно, Ха Рам? В этот раз я видела, как ты говоришь и двигаешься, так в чем же причина?..
Она снова взялась за кисть и опустила ее на бумагу. Но опять ничего не вышло. Инструмент выпал из ладони Хон на белый лист и оставил за собой большие и маленькие черные следы.
20-й год правления Седжона
(1438, год Желтой Лошади)
9 января по лунному календарю
– Попозже посмотрю, что ты там принес.
Ли Ён отодвинул картину Ким Мунуна в сторону, даже не развернув ее, потому что знал, что если раскроет, то забудет обо всем остальном.
– Хочешь сказать, что все это время ты не мог показать мне работы художницы Хон, потому что она была девушкой?
– Д-да, верно.
– Почему раньше не сказал?
– Думал, что если вы посмотрите на ее картины прежде, чем на нее саму, то будете более снисходительны…
Принц взглянул на Вонхо и кивнул.
– И ты был прав. Потому что за эти картины простить можно все. Даже то, что она выдавала себя за мою супругу, говорила со мной на «ты», кусала меня за руку и бросала в меня камни.
– Э-это проступки, достойные смерти… Она такая хулиганка, что даже я не могу с ней справиться…
– Хулиганка? Ха-ха!
– Нет, не то чтобы прямо хулиганка, но…
– Звучит миленько для прозвища.
Наставник подавил желание сказать, что это мило только потому, что он сталкивался с таким ее поведением всего дважды, и предложить попробовать терпеть ее каждый день. Взять даже сегодняшнее утро: она появилась, словно призрак, и прильнула к картине Кима Мунуна. Пришлось задействовать Кён Джудэк, чтобы она могла оставить полотно в покое.
– И все-таки это совершенно жестоко…
– Что ты сказал?..
– Ах, н-нет… Жестоко со стороны художницы Хон! Я не о вашем высочестве.
– Хм… Жестоко, говоришь?
Перед глазами встал образ Чхонги, запускающей камень в голову Ли Ёна. Это и правда было жестоко. Но… даже в тот момент она казалась ему милой. То ли его глаза обманывали разум, то ли разум глаза.
– Сколько ей лет?
– Она родилась в год Желтой Свиньи. Ей исполнилось двадцать[47].
– Тогда она ровно на год младше меня. Она так молода, но настолько талантлива… А почему художница Хон все еще не замужем?
– Вы же видели, в каком состоянии пребывает ее отец. Из-за этого она не могла найти себе подходящую пару. Видимо, девушка хорошо осознает свое положение и не осмеливается найти кого-либо… Так она и осталась одна, словно цветок камелии.
Камелия зацветает прекрасным алым, словно кровь, цветом вдоль холодных безлюдных тропинок, а затем тихо увядает.
– Так отец ее правда с ума сошел?
– Да.
– Кошмар! Художнице Хон, должно быть, было так трудно все это время… Поразительно, что она выросла замечательной девушкой при таком-то отце.
На этот раз Вонхо сдержал в себе порыв сказать, что девчонка на самом деле настолько же чокнутая, как ее папа, но не было необходимости лишний раз подчеркивать то, что безумный родитель – не единственная причина, по которой Чхонги до сих пор не смогла выйти замуж.
– С каких пор ее отцу нездоровится?
– Думаю, где-то с самого ее рождения. Он совсем не узнает свою дочь.
Тут Ли Ён совсем ничего не сумел ответить – настолько несчастной казалась ему судьба художницы Хон. Он просто не мог
