что способен двигать мирами.
Ненавижу.
— Вы, я смотрю, решили умереть не от контура, а от упрямства, — сказала я, садясь напротив.
— Доброе утро.
— Не уходите от темы.
— Тогда да. Решил умереть красиво.
— С вашими талантами это будет скорее раздражающе.
Уголок его рта едва заметно дрогнул.
— Уже лучше.
— Не обольщайтесь.
— Поздно.
Я закатила глаза.
Конечно.
У нас уже выработался собственный больной язык после той ночи — колкости, под которыми пряталось слишком многое, чтобы говорить прямо.
— Где Эдриан? — спросила я, наливая чай.
— Внизу. С Рейнаром. Проверяют старые записи из нижней кладовой архива.
— А вы меня, значит, не пустили.
— Значит, сдержал обещание не оставлять одну.
Я подняла взгляд.
Он смотрел спокойно.
Слишком спокойно.
И от этого простого напоминания опять стало теснее в груди.
Проклятье.
— Хорошо, — сказала я резче, чем собиралась. — Тогда идем к Агнес.
Он кивнул.
— Да.
— И вы уверены, что она заговорит?
— Нет.
— Прекрасно. Просто обожаю ваши планы, основанные на отсутствии уверенности.
— Других сейчас нет.
— Это уже почти семейный девиз.
Он не ответил.
Только чуть наклонил голову, будто признавал удар справедливым.
После завтрака мы пошли в восточное крыло. То самое, где все было строже, тише и холоднее. Здесь даже воздух звучал иначе — не шепотом слуг, а старым достоинством, давно перешедшим в привычку молчать.
Комнаты Агнес находились в конце длинной галереи с высокими окнами. У ее двери уже стояла служанка, бледная и явно мечтающая оказаться где угодно, только не между леди Агнес и милордом в один и тот же час.
— Милорд. Леди, — она присела так низко, будто надеялась стать меньше. — Леди Агнес у себя.
— Открой, — сказал Кайден.
Служанка поспешно распахнула дверь и исчезла быстрее, чем я успела вдохнуть.
Мы вошли.
Комнаты Агнес были… ею.
Не роскошные. Не мягкие. Без единой лишней детали. Серебристо-серые стены, темное дерево, высокий шкаф, узкий письменный стол, камин, кресло с прямой спинкой, тяжелые шторы. Все на своих местах. Все подчинено порядку.
Сама Агнес стояла у окна.
Спина прямая, руки сложены перед собой. На ней было темно-синее платье с высоким воротом. Волосы убраны так безупречно, будто ночь не приносила в этот дом ни пожаров, ни крови, ни сорванных контуров.
Но я заметила.
Пальцы ее были сжаты слишком сильно.
— Вы пришли рано, — сказала она, не оборачиваясь.
— Поздно, — спокойно ответил Кайден. — Нам давно следовало поговорить.
Только после этого она повернулась.
И сразу посмотрела не на него.
На меня.
Взгляд скользнул по моему лицу, задержался на запястье под рукавом, потом вернулся к глазам.
Я не отвела.
Слишком поздно играть в молчаливую послушную леди.
— Значит, все-таки дошли до старой комнаты, — сказала она тихо.
Вот так.
Прямо.
Ни удивления. Ни “я не понимаю, о чем вы”.
Значит, действительно знала.
— Вы знали про молитвенник, — сказала я.
Агнес выдержала паузу.
— Да.
— И молчали.
— Да.
— Какая поразительная преданность традиции в этом доме.
Кайден не дал разговору уйти в колкости.
— Почему?
Она посмотрела на него спокойно. Почти устало.
— Потому что если бы ты нашел это раньше, то спустился бы вниз раньше. А тогда ты бы был один.
Тишина повисла сразу.
Я медленно перевела взгляд на него.
Потом обратно на нее.
— То есть вы… ждали меня? — спросила я.
Агнес почти усмехнулась. Почти.
— Не вас лично. Ту, кто все-таки не даст ему снова пойти туда одному.
Слова ударили неожиданно глубоко.
Потому что да.
Это было правдой.
И оттого становилось только больнее.
Кайден стоял неподвижно.
Но метка все равно передала мне то, как внутри у него дернулось что-то старое. Не злость. Воспоминание. И, кажется, неприятное.
— Вы знали про мать, — сказал он.
Теперь в голосе у него появилась сталь.
Не громкая.
Та, от которой в комнате будто сразу становится холоднее.
Агнес не отвернулась.
— Да.
— Вы знали, что она поняла про наследника крови.
— Да.
— И не сказали ни мне, ни Эдриану.
Вот тут на ее лице впервые что-то изменилось по-настоящему.
Трещина.
Маленькая.
Но я увидела.
— Потому что она сама просила молчать, — произнесла Агнес. — До тех пор, пока не станет ясно, кто из вас доживет до настоящего выбора.
У меня по коже прошел холод.
— Это что вообще значит? — спросила я.
Агнес наконец подошла ближе. Медленно. Не как хищник. Как человек, который слишком долго несет одно и то же знание и уже устал выбирать, кому больнее его отдать.
— Ваша мать, — сказала она, глядя на Кайдена, — не верила, что корона хочет удерживать проход. Она поняла это раньше, чем доказательства стали явными. Поняла и то, что ваши отец и совет никогда не позволят ей действовать открыто. Тогда она сделала единственное, что могла.
— Спрятала медальон? — спросила я.
— Не только. Она начала собирать нити. Передавать их дальше. Через женщин.
Я медленно выдохнула.
Конечно.
Вот почему все это и существовало.
Не случайные записки.
Не отдельные женские истерики, как, наверняка, называли бы это мужчины совета.
Сеть.
Женская сеть молчаливого сопротивления.
— Значит, первая жена, Эвелина, другие до нее… — начала я.
Агнес кивнула.
— Не все. Но некоторые. Те, кто понимали достаточно, чтобы захотеть не просто выжить, а испортить систему изнутри.
— И вы были одной из них, — сказал Кайден.
Не вопрос.
Факт.
Она посмотрела на него слишком спокойно.
— Да.
Вот и все.
Тишина в комнате стала другой.
Потому что это меняло Агнес сразу. Не просто холодная вдова дяди. Не просто хранительница приличий. Не просто женщина, которая умеет смотреть как ножом.
Она была внутри сопротивления.
Все эти годы.
— Тогда почему вы не сказали сразу? — спросила я. — Мне. Ему. Хоть кому-то.
Агнес перевела взгляд на меня.
— Потому что слишком много женщин уже умерли, решив, что говорить правду мужчинам рода Вальтер — то же самое, что передать ее в надежные руки.
Удар пришелся четко.
Даже я почувствовала, как в Кайдене это отозвалось.
Не вслух.
Через метку.
Жестко. Горько. И с той самой виной, которую он всегда носил как внутренний клинок.
— Но вы все же ждали, когда он найдет книгу, — сказал он.
— Нет. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я ждала, когда он найдет ее не один.
И снова.
Опять эта правда.
Я чувствовала, как воздух становится все теснее от того, насколько точно женщины этого дома давно уже понимали то, до чего мужчины доходили только через боль и потерю.
— Вы знали, что Эвелину убьют? — спросила я тихо.
На этот раз Агнес ответила не сразу.
Очень не сразу.
И уже по этой паузе я поняла: да. Не все детали, но
