страшнее подземного круга.
— Я не кусаю, — сказала я холодно.
Агнес посмотрела на меня как на ребенка, который с серьезным лицом отрицает очевидное.
— Нет. Конечно.
— Вы невыносимы.
— Уже слышала.
Вот это меня почти добило.
Я резко отвернулась к окну, чтобы не сказать что-нибудь совсем глупое.
За стеклом день был пасмурным, тяжелым. Дом жил после кошмара так, как умеют жить богатые старые места: снаружи прилично, внутри по швам.
— Чего вы боитесь? — спросила Агнес вдруг.
Я замерла.
Не меняя позы.
— Я?
— Да.
— Сейчас? Что опять кто-нибудь попытается меня зарезать, отравить, принести в жертву или вплести в древнюю схему? На выбор?
— Нет, — сказала она спокойно. — Не этого.
Я медленно повернулась.
— А чего тогда?
Она кивнула в сторону Кайдена.
— Этого.
Тишина ударила в уши.
Проклятье.
Проклятье.
Проклятье.
Я не успела ответить.
Он успел раньше.
— Хватит, Агнес.
Но поздно.
Поздно.
Потому что вопрос уже стоял между нами.
И я, как назло, знала ответ.
Не весь.
Но знала.
Я боюсь не того, что он чудовище.
Не того, что он опасен.
Не того, что связь между нами стала глубже.
Я боюсь того, что после всего этого он может стать для меня важнее, чем должен.
А такой человек, как Кайден, если становится важным, то уже не остается просто частью истории.
Становится ее сердцем.
И вот это действительно бездна.
— Я боюсь, — сказала я очень тихо, — что если еще раз шагну туда, откуда уже нельзя назад, то потом не смогу отделить, где выбор, а где новая форма клетки.
Никто не шевельнулся.
Даже Агнес.
Кайден смотрел на меня так, будто я только что достала его собственную мысль и произнесла за двоих.
Потому что, кажется, это был и его страх тоже.
— Вот, — сказала Агнес после паузы. — Теперь хотя бы что-то честно.
Я бы убила ее за это спокойствие.
Честно.
Но она и тут была права.
Конечно.
— А вы? — спросила я резко, переводя удар. — Вы не боитесь вообще ничего?
На этот раз она помолчала.
Потом очень тихо ответила:
— Боюсь, что вы оба окажетесь достаточно смелыми для правды и недостаточно смелыми для того, что за ней последует.
И после этих слов я уже не нашла, что сказать.
Потому что это звучало как приговор, слишком похожий на будущее.
Кайден первым разорвал тишину:
— Нам нужно к Эдриану.
Голос вернулся. Собранный. Почти нормальный.
Я была благодарна ему за это больше, чем хотела бы.
Агнес кивнула.
— Идите. И вот еще что.
Мы оба посмотрели на нее.
— Не врите друг другу о том, что это все еще просто долг. Контур уже сорван. Теперь ложь будет убивать вас быстрее старой магии.
После этого разговора оставаться в ее комнате стало невозможно.
Мы вышли молча.
И в коридоре, где уже снова было только каменное эхо шагов и редкие слуги у стен, молчание между нами стало почти материальным.
Я шла быстро. Он — рядом.
Не касаясь.
И это было хуже прикосновения.
Потому что каждый из нас слишком хорошо знал: то, о чем сказала Агнес, уже не развидеть. Не вернуть под вежливость, не спрятать под приказ, не утопить в колкостях окончательно.
Шаг в бездну уже сделан.
Пока только мысленно.
Но разве это легче?
На повороте галереи он вдруг остановился.
Я тоже.
— Что? — спросила, не глядя.
— Посмотри на меня.
— Нет.
— Эвелина.
— Не сейчас.
— Именно сейчас.
Я почти рассмеялась от злости и бессилия.
— Вы издеваетесь? У нас каждый второй разговор так начинается.
— Потому что ты все время пытаешься уйти до того, как услышишь главное.
Я резко повернула голову.
— А вы все время думаете, что главное обязательно должно звучать с вашей стороны.
На секунду в его лице мелькнуло что-то острое.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда ты первая.
Проклятье.
Вот это было нечестно.
Совсем.
Я смотрела на него в упор и не знала, ударить ли, уйти ли, сказать ли правду, от которой нам обоим станет еще хуже.
И в итоге выбрала полуправду. Как обычно люди делают, когда настоящая честность уже почти невыносима.
— Я не хочу быть вашей новой формой долга, — сказала тихо.
Он ответил сразу.
Слишком сразу.
— А я не хочу, чтобы ты ею была.
Сердце дернулось.
Но я уже не могла остановиться.
— И не хочу однажды понять, что вы спасали меня не потому, что так правильно, а потому что иначе вам бы пришлось потерять еще кого-то и жить с этим.
Он шагнул ближе.
На этот раз без игры.
Без опасной медленности.
Просто ближе.
— Ты правда думаешь, что я все еще не различаю эти вещи?
— Я думаю, — выдохнула я, — что вы слишком долго жили так, чтобы самому себе не позволять различать.
Тишина.
Метка слабо, глубоко, почти болезненно пульсировала.
Потому что опять — попала.
Он опустил взгляд на секунду.
Потом снова поднял.
И в его глазах уже не было ни лорда, ни защитника дома, ни чудовища, ни привычной железной воли.
Только мужчина, который, кажется, устал прятать именно это.
— Тогда слушай, — сказал он очень тихо. — Если бы дело было только в долге, я бы оставил тебя в покоях и строил защиту вокруг. Если бы дело было только в вине, я бы не позволил тебе войти в круг, а силой вытащил бы обратно. Если бы дело было только в желании что-то исправить, я бы не отдал тебе медальон, книгу и все остальное, что делает тебя опаснее для меня самого.
Я не дышала.
Вообще.
Он сделал еще полшага ближе.
Теперь между нами почти не осталось воздуха.
— И если бы дело было только в старом страхе потери, — продолжил он, — я бы не смотрел на тебя так, как ты боишься.
Вот оно.
Сказано.
Не “любовь”.
Не “чувства”.
Не красивые признания.
Хуже.
Честнее.
Потому что именно этого я и боялась больше всего — не слова, а того, как он действительно смотрит.
Метка полыхнула.
Я почувствовала его вину за отца, за мать, за алтарь, за дом — и рядом с ней то, что уже нельзя было назвать ничем, кроме темного, тяжелого, невозможного притяжения ко мне.
Настоящего.
Без удобной лжи про долг.
Без спасительной ширмы.
И меня это пробило сильнее, чем нужно.
Сильнее, чем можно было выдержать спокойно.
Поэтому я сделала то, что умею лучше всего, когда слишком страшно.
Укусила.
— Прекрасно, — сказала я хрипловато. — И что теперь? Предлагаете мне красиво шагнуть в бездну вместе с вами и посмотреть, что останется живым?
Он не отступил.
Не обиделся.
Только посмотрел так,
