чтобы переделать мою комнату в «мужскую берлогу» для Рика.
Адриан выгибает густую бровь.
– Тем больше причин произвести на нее впечатление.
Я горько усмехаюсь.
– Уверена, у тебя уже это получилось. У любого это получится, только не у ее собственной дочери.
– Что ж, она продвинулась дальше, чем мои родители. Их вообще никто не впечатляет. – В отличие от меня, в его голосе нет ни капли обиды.
Вероятно, потому что его родители успели сделать нечто гораздо худшее, чем просто проявить равнодушие к его достижениям.
– В любом случае я не совсем понимаю, почему ты так одержим идеей провести время с моей семьей. С матерью ты уже знаком. И с Риком. Поверь мне, их лучше принимать нечасто и небольшими дозами.
Адриан задумчиво смотрит на ветку большого вишневого дерева, которая склонилась над нами, отбрасывая небольшую тень, и недовольно поджимает губы.
– Если честно, я и сам не до конца уверен.
Я сердито смотрю на него.
– Ты не до конца уверен, зачем пытаешься затащить нас обоих – но в основном меня – на неловкий семейный ужин, на котором у каждого под рукой будет нож для стейка?
– Э-э-э… – Он сдвигает брови, и я ловлю себя на желании протянуть руку и разгладить эти морщинки на его прекрасном лице. – В любой другой ситуации я бы не стал этого делать. Не стал бы терпеть неловкий ужин с посредственной едой. Не стал бы рисковать нарваться на еще один неприятный разговор со своими родителями из-за того, что прилетел сюда… – Он замолкает, чтобы смахнуть осу, которая опасно приблизилась к моему плечу – Кажется, этот город кишит насекомыми даже в разгар зимы. Здесь самые ужасные татуировки, которые я когда-либо в своей жизни видел. И здесь слишком много флагов Конфедерации. Ноги бы моей здесь не было, если бы не ты. – Адриан качает головой. – Это как… спонтанный порыв. Мне необходимо было узнать о тебе все. Узнать, где ты выросла. Увидеть твою семью. Увидеть каждую частичку твоей жизни – прошлого и настоящего, пока не буду уверен, что знаю тебя лучше, чем ты сама себя знаешь. И это не желание. Это потребность.
В его глазах столько же напора, сколько в словах. Я открываю рот, чтобы ответить.
Затем закрываю.
И снова открываю.
У меня дежавю – несколько дней назад он точно так же стоял в моей комнате и признавался, что рядом со мной теряет контроль.
Вот, значит, в чем дело?
Он цепляется за контроль. За понимание. За знание.
Если сможет собрать меня по кусочкам, как пазл, то точно будет знать, как разобрать на части.
Рациональной части меня хочется упрекнуть его в этом. Люди, может, и пазлы, но их кусочки должны отдаваться добровольно и постепенно. Один за другим.
Их не забирают силой. Не летят через всю страну, чтобы забрать несколько себе в коллекцию. Не заставляют устраивать семейные ужины только ради лучшей перспективы.
Но мне и самой есть в чем себя упрекнуть.
Не так давно именно я была той, кто цеплялся за контроль, за понимание, за знания, которые помогли бы мне собрать пазл по имени Адриан.
И те кусочки мне тоже никто добровольно не давал.
– Что, если… – Я набираю побольше воздуха в грудь. – Что, если некоторые части меня не предназначены для близкого и личного изучения?
– Милая, о каких таких частях ты мне тут рассказываешь? – В его голосе смесь любопытства и веселья.
– Об уродливых частях, – поясняю я. – Таких уродливых, что тебе даже не захочется на них смотреть. Таких уродливых, что ты даже сочувствовать не станешь.
Я не могу назвать эмоцию, мелькнувшую в его глазах, но Адриан опускает голос до шепота, который стекает по моему позвоночнику, словно вода:
– А ты думаешь, меня пугает уродство?
Я задерживаю дыхание.
– Разве есть те, кого не пугает? Хоть чуть-чуть.
– А мое уродство пугает тебя? – И снова в его голосе появляется та самая опасная нотка – от которой мне кажется, что я героиня мультфильма, над головой у меня висит рояль и достаточно одного моего неверного слова, чтобы он рухнул и раздавил меня в лепешку.
– Я не знаю, – отвечаю не колеблясь. – Не могу сказать, что все их рассмотрела.
Если я не раскрыла все свои карты, сомневаюсь, что Адриан показал свои.
И было бы наивно полагать, что история с Микки – это предел его возможностей.
Адриан на мгновение молча замирает – лишь смотрит так, будто пытается увидеть сквозь меня, а не меня саму, – а затем тихо произносит:
– Рассмотришь. Так же, как я рассмотрю все твои.
От страха желудок сжимается тугим узлом, но причина не в том, что я боюсь увидеть его уродство, а в том, что он увидит мое.
* * *
Для того чтобы добраться до стейк-хауса, который забронировал Адриан, не нужен частный самолет, но все равно это место куда роскошнее, чем я могла себе представить.
Оказалось, он расположен в самом центре Мобила, в величественном старинном здании. Внутри – темно-зеленая мебель, панорамные окна и хрустальная люстра, похожая на капли дождя.
Среди персонала пробежался взволнованный шепот, когда Адриан назвал свое имя, но минуту спустя мы уже сидим на мягком зеленом диване в отдельной кабинке, а на нашем столике стоит комплимент от заведения – бутылка красного вина урожая две тысячи второго года.
У меня уже голова идет кругом.
– Ты только посмотри на это платье, – восторженно охает мама, сидя напротив меня. – Уж я-то знаю, что такого в твоем шкафу не было.
Я потираю затылок.
– Нет, вообще-то, Адриан подарил мне его на Рождество. – И я умалчиваю о том, что это черное коктейльное платье без рукавов – еще и винтаж от «Диор».
Ткань как вторая кожа облегает мои бедра, но при этом прочна так, как ожидаешь от дизайнерской одежды. И именно прочность мне сегодня как никогда пригодится.
Это платье – самое близкое, что у меня есть из защитной брони.
– О, как же это мило. Дорогая, оно просто великолепно. Честно говоря, я бы, наверное, попросила его у тебя поносить, если бы размер подошел. – Кокетливо подхихикивая, она поворачивается к Адриану. – Всю жизнь ношу XS. Единственное исключение – когда я была беременна Поппи. Бедняжка, правда, унаследовала бедра от отца. И с тех пор, как ей исполнилось тринадцать, мы уже не могли меняться одеждой.
Вот и началось.
Двусмысленный комплимент, я ожидала чего-то подобного с того самого момента, как влезла в это платье.
Пожалуй, к лучшему, что она не разглядела мои туфли
