Читаем без скачивания Тыквенное семечко - Инесса Шипилова

— Слезы. Он часто плачет по ночам, прямо как грудной ребенок, которому молока недостает. Я поначалу просыпалась, думала, трубу прорвало, а потом привыкла, — Лерр шумно выдохнула и закатила глаза. — Господи, что за мужики пошли! Устроить такую истерику из-за портрета, который смело можно повесить в музей современного искусства! Видела бы ты, что там за мазня висит — Шишел и то нарисует лучше. Пусть скажет спасибо, что просто распилила, могла бы еще и раскидать фрагменты по полотну, как это любит делать Де Пуп. Видела его новую работу — портрет сборщицы трав. Там только две руки, которые не сразу заметишь, и один огромный глаз с покрасневшим веком.

— Что и говорить, тяжелый труд, — рассмеялась Роффи, поглядывая на портрет с пестрыми частями иностранца. — Значит, собрал вещи и ушел? Интересно, куда…

— Я даже догадываюсь куда. К певичке этой, которая тоже видит только три цвета, — Лерр устало опустилась в кресло и забарабанила пальцами по подлокотнику. — Сказал, что в этом лесу живут дикие варвары, и он не может больше работать в такой нервной обстановке. Завелись какие-то вредители, мешающие воплощению его творческих идей. Я сострила, что плохому танцору башмаки мешают. Он прямо весь взвился и заорал, что танцор он отменный, а я вот — никудышная, и мне следовало бы поучиться этому искусству у Ле Щины. Потом собрал чемодан и ушел в сторону ореха: видимо, чтобы пуститься в пляс с этой особой или основать с ней клуб любителей трех цветов. Роффи, скажи, что все это мне снится, — Лерр повернула голову к сестре и неожиданно громко расплакалась.

Роффи обняла сестру за плечи и погладила ее по голове.

— Все образуется, Лерр, вот увидишь…

Лерр резко вскочила с кресла и поспешно вытерла слезы.

— Не надо меня жалеть, терпеть этого не могу! Вот пойду и устрою им потрясающий скандал! — С этими словами она выскочила из комнаты, оставив Роффи в полной растерянности.

Лерр почти добежала до озера, как внезапно грянул гром, и дождь хлынул сплошной стеной. Она пустилась бежать еще быстрее, мокрые ветки били ее по лицу, а у поворота к оврагу торчащий сук распорол подол ее юбки. Ярость заклокотала в ней с удвоенной силой и, увидев перед собой раскидистый грецкий орех, она до боли сжала кулаки. Лерр представила, что сейчас толстый Цитрус лежит, небось, на мягком диване, с чашкой горячего чая в руках и разглагольствует о тонкостях южного искусства.

— Эй, а ну, открывайте! — она забарабанила в дверь и медная цифра два повернулась на гвозде на сорок пять градусов. — Сейчас же откройте, я знаю, что вы дома! — орала она так, что, возможно, ее слышно было в окрестностях ее родной ольхи. Негодование Лерр било через край: она сдернула с себя шляпку, поля которой от воды загнулись вниз, и с силой зашвырнула ее в сторону. Шляпка тяжело полетела на соседнее дерево и застряла в его сучьях вверх дном. В ней, булькая, тут же стала набираться дождевая вода. Дверь резко распахнулась, и она увидела перед собой Фуна, точно такого же, как на аляповатых плакатах.

— Ты, должно быть, подружка того толстяка? — мрачно спросил он, пристально ее разглядывая.

— Бывшая подружка… — в ее голосе прошли модуляции хищного зверя.

— Заходи, а то погодка не располагает к беседам под открытым небом, — сказал он и посторонился, пропуская ее внутрь.

Лерр резко зашла и остановилась у лестницы, размышляя, где может быть этот чертов дизайнер.

— Цитрус! Выходи, поговорить надо! — взревела Лерр, вознамерившись для начала разрушить идиллию этих плебеев акустически.

С нее ручьями стекала дождевая вода и скоро на пол, на модную плитку с пальмовыми ветвями, натекла огромная лужа.

— Зря стараетесь, они уехали сегодня днем, — сказал Фун, поигрывая бицепсами.

— Как уехали? Куда? — растерянно пролепетала Лерр и округлила глаза. Она почувствовала, как ощущение неловкости опускается ей на плечи, будто накладные волосы Цитруса.

— В его мандариновый сад, — Фун взял дротик и метнул его, попав в самый центр круглой доски.

Лерр вспомнила огромное географическое пончо Цитруса и подумала, с каким наслаждением она бы бросила сейчас дротик в то место, где располагался мандарин маэстро.

— Насовсем? — Лерр почувствовала, что ее колотит от дрожи, и плотнее закуталась в мокрый плащ.

Фун лишь пожал плечами.

— Я думаю, вам надо переодеться, — сказал он и снял с нее плащ.

Через пятнадцать минут Лерр сидела на мягком диване в халате Ле Щины, с чашкой горячего чая в руках и разглагольствовала о тонкостях южного искусства.

Фун почти не перебивал ее, он, видно, был не любитель поболтать, отметила Лерр про себя.

— Послушай, Лерр, — сказал он, когда она умолкла, чтобы отхлебнуть чай. — Мы с Дуком остались не в самом лучшем положении. У нас через месяц выступление на празднике, а потом гастрольный тур. Сама понимаешь, без солистки это проблематично. Я сейчас принесу гитару, а ты мне напой что-нибудь…

— Я? — Лерр чуть не поперхнулась чаем. — Ни за что!

— Почему? Судя по крику, твой голос захватывает широкий диапазон, Ле Щина о таком мечтала только. А потом, это будет самая лучшая месть, куда лучше, чем кулаками махать… — он выжидающе посмотрел на нее, склонив голову.

Лерр поставила чашку на пол и подумала о том, что этот стервец Фун опять попал в самое яблочко.

— Тащи сюда свою гитару, — сказала она и взбила рукой влажные волосы.

Лерр обмакнула в сахарницу дольку лимона и медленно стала ее жевать. Она уже представила, какое будет лицо у Фуна, когда она запоет оперную партию. Выступать в какой-то группе она считала ниже своего достоинства. Но что только не сделаешь, чтобы насолить сопернице…

Настроение с самого утра было у кикиморки уксусно-кислым. Ей весь день предстояло заниматься весьма неприятным делом: проводить ревизию в аптеке. Фабиус пошел в 'Старую ель', чтобы принести им завтрак — впереди было много подсчетов и не хотелось тратить время на готовку. Тюса протерла влажной тряпкой прилавок и сняла с верхней полки пузырек с малиновым сиропом.

— До чего же ты у меня привередливая — так в старых девах останешься, — кикиморка укоризненно покачала головой, глядя на Малинесс де Пузырино. — Ну чем тебе не понравился вчерашний жених? У него титул, между прочим, есть — баллон, — она развернулась в сторону огромной банки с горной водой.

Но Малинесс де Пузырино даже не повела бровью, которую ей вчера перед сватовством нарисовала Тюса.

— Баллон — это то же самое, что барон, просто в тех местах, откуда он родом, букву 'Р' не выговаривают, — назидательно сказала пузырьку кикиморка и склонила голову, прислушиваясь к тому, что ей ответит Малинесс.

Но та хранила гордое молчание и смотрела куда-то вбок.

— Вот допрыгаешься у меня! Возьму и выпью тебя с чаем, — погрозила она пузырьку пальцем и поставила на прилавок рядом с собою.

Тут колокольчик на двери звякнул, и в аптеку вошел не кто иной, как… младший брат Тюсы.

— Ты как здесь оказался? — спросила обескураженная кикиморка.

Тот пригладил лохматый чуб и стал стрелять глазами по сторонам.

— Я не один, — он показал ей пальцем в окно.

Тюса посмотрела в окно, и внутри нее все затрепетало. Рядом с аптекой стояли бабушка и мама с папой, целые и невредимые.

— Живые, — кикиморка взмахнула руками, опрокинув пузырек с сиропом на пол. Тот разлетелся на мелкие кусочки, превратившись в вязкую лужицу с осколками стекла. Тюса перепрыгнула через нее и побежала на улицу.

Она повисла на шее у отца, вдыхая знакомый запах его волос.

— Ну, ты выросла! Погоди, сейчас задушишь меня совсем, — ласково проворчал отец.

— Живые! — повторила Тюса во весь голос и стала танцевать, приседая и подпрыгивая.

— Вот-вот, что я вам говорила. Вбила себе в голову, что вы умерли и все тут, — бабушка поправила уголки платка и погрозила кикиморке пальцем. — Не верила мне, а они и вправду на заработках были.

— Значит, жить будем долго, — с улыбкой ответила ей мама и ласково обняла Тюсу.

Та разомлела от счастья, но вдруг с тревогой отпрянула.

— Это что ж, придется снова в кочку возвращаться? — она прижала руки к груди и с мольбой посмотрела на отца.

Отец загадочно улыбнулся и поправил воротник своей рубахи.

— Не придется. Мы переехали в холмик у горного ручья Бубенцы. Это рядом!

— Ну да?!! — завопила Тюса и ноги ее слегка подкосились под тяжестью двойного счастья. В ее воображении тут же развернулась солнечная перспектива относительно нормальной жизни, заполненной в равных пропорциях работой, отдыхом и личными делами. Тюса схватила отца за руки и, переполненная эмоциями, пустилась с ним в триумфальный пляс. Брат, который с самого своего рождения вечно воровал ее творческие идеи, последовал примеру кикиморки, увлекая в зажигательный танец маму.