Говорили, что сам Наполеон давно назвал его старой лисицей, а Суворов говаривал, что Кутузова и Рибас не обманет. Одним словом, с приездом в армию князя Кутузова, во время самого критического положения России, обнаруживалось явно — сколь сильно было присутствие любимого полководца воскресить упавший дух русских как в войске, так и в народе».
В Царево-Займище полководца ожидало расстраивающее его планы известие: генерал от инфантерии Милорадович сообщал о том, что к Можайску им приведено немногим более 15 тысяч наспех обученных рекрутов. Военное же министерство дало данные главнокомандующему о готовности 55 батальонов пехоты, 26 эскадронов кавалерии и 14 артиллерийских рот, сосредоточенных в районе Калуги в Особом отряде (корпусе) генерала Милорадовича.
Кутузову теперь оставалось надеяться только на 11 полков Московского ополчения, которые вел к нему на соединение граф И.И. Марков. Поскольку ополченцы были плохо вооружены, главнокомандующий предписал московскому военному губернатору Ф.В. Ростопчину выдать из городского арсенала 11 845 исправных ружей и 2000 мушкетов и карабинов, а также организовать починку остальных 18 тысяч ружей.
Щедрый на обещания граф Ростопчин писал М.И. Голенищеву-Кутузову о 80-тысячном войске «сверх ополчения вооружающихся добровольно» с помощью московского дворянства. Вместо списочных 25 822 ратников Московского ополчения в действующую армию было направлено всего 15 тысяч человек.
Главнокомандующий мог надеяться еще и на резервные казачьи полки князя Д.И. Лобанова-Ростовского, которые формировались на Украине, и на шесть резервных полков генерала A.A. Клеймихеля, которые готовились под Новгородом и Тверью. Однако и эти войска оказались неготовыми. Император Александр I совершенно недвусмысленно дал понять полководцу, чтобы он на эти резервы не рассчитывал.
Назначение Кутузова вождем русских воинских сил в войне имело, вне всякого сомнения, «знаковое значение». Историк Д.П. Бутурлин писал по этому поводу следующее: «Подвиг, предназначенный Кутузову, был труден. Армия находилась уже только в 170 верстах от Москвы. В той близости от столицы нельзя было надеяться спасти оную иначе, как победой; но нелегко было одержать сию победу по причине выгод, которые великое превосходство сил доставляло неприятелю. При всем том сражение соделалось уже необходимым…»
Наполеон узнал чрезвычайно важную весть о том, что в русскую армию прибыл новый главнокомандующий, через два дня от плененного в стычке казака. Эта новость доставила ему нескрываемое удовлетворение — он без устали говорил окружающим, что «Кутузов не мог приехать для того, чтобы продолжать отступление».
Император-полководец Наполеон утверждал, что деморализованной и ослабленной русской армии не удастся остановить победоносный поход Великой армии на Москву.
Наконец у Наполеона, великого полководца-стратега, по его словам, появилась надежда на победоносное завершение военной кампании одним решающим ударом. «Кутузов даст сражение, чтобы угодить дворянству, и через две недели император Александр окажется без столицы и без армии», — говорил самодовольно он.
Генеральное сражение, на которое Наполеон так безуспешно надеялся от самой границы, но добиться, несмотря на все усилия, не мог, теперь становилось близкой реальностью. Французский император главную ставку в своей доселе победоносной стратегии всегда делал на генеральную баталию. То есть предстояла в полном смысле этого слова «битва двух гигантов».
М.И. Голенищев-Кутузов, ставший во главе отступающей русской армии, действительно решительно настроился на генеральную битву с неприятелем, вошедшую в историю как Бородинское сражение. Для французской истории оно известно как сражение под Москвой. Необходимость проведения такой битвы русский полководец считал стратегически целесообразным, рассчитывая сорвать наполеоновский план Русской войны 1812 года.
Существует целый ряд мнений о решении Кутузова дать Бородинское сражение. Многие зарубежные исследователи войн Наполеона полагают, что русского главнокомандующего заставило провести генеральную баталию владение французским полководцем стратегической инициативой и что якобы русская армия находилась в безвыходном положении.
Такой видный военный теоретик и историк, как Клаузевиц, считал, что причиной Бородинского сражения являлась необходимость удовлетворить общественное мнение и что М.И. Голенищев-Кутузов пошел на это сражение вопреки своему пониманию стратегии русской армии в этой войне. Он писал: «Кутузов, наверное, не дал бы Бородинского сражения, в котором, по-видимому, не ожидал одержать победу, если бы голоса двора, армии и всей России не принудили его к тому. Надо полагать, что он смотрел на это сражение как на неизбежное зло».
По мнению русского военного историка генерала Н.П. Михневича, М.И. Голенищев-Кутузов решился на генеральное сражение лишь с целью приобрести моральное право оставить Москву. Однако многие отечественные исследователи считают такое мнение спорным.
«Бородинское сражение… — писал Михневич, — было, как известно, очистительной жертвой за оставление Москвы. Отдать московские святыни без боя было дело невозможное. Кутузов это понимал и, несмотря на то что он был сторонником стратегии изнурения противника посредством постоянного уклонения от боя и отступления в глубь страны, все-таки решил дать оборонительное сражение на позиции у с. Бородина…»
Советский же военный историк генерал-лейтенант П.А. Жилин заключал, что Бородинская битва входила в стратегические планы главнокомандующего русской армией:
«1) это сражение планировалось Кутузовым заранее и предпринято по его собственной инициативе;
2) основная цель состояла не только в том, чтобы обескровить противника, вывести из строя его лучшие силы и приостановить дальнейшее наступление, но и не допустить Наполеона к Москве».
Еще за неделю до дня Бородина сам же М.И. Голенищев-Кутузов писал главнокомандующему 3-й Западной армией генералу Тормасову: «…Ожидать буду я неприятеля на генеральное сражение у Можайска, возлагая с моей стороны все упование на помощь Всевышнего и храбрость русских войск, нетерпеливо ожидающих сражение».
О своем решении дать битву он сообщал и командующему Дунайской армией адмиралу Чичагову, императору, в Военное министерство, Ростопчину и Милорадовичу. Главнокомандующий доносил Александру I: «…Как бы то ни было, Москву защищать должно».
Перед сражением удалось численно подкрепить армию: М.А. Милорадович привел на ее пополнение свыше 15 тысяч человек, в том числе тысячу кавалеристов. Новобранцев сразу же распределили по полкам, а офицеров, унтер-офицеров и барабанщиков отправили назад в Калугу для обучения новых рекрутов. Теперь общая численность 1-й и 2-й Западных армий составляла 111 323 человека. По ведомости, поданной в Гжатске, численность его войск на московском направлении составляла 126 498 человек.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
