Он поднял трубку.
— Толстолобик, тебе не кажется, что ты выбрал не самых лучших советников? — услышал он голос Гоги.
Грузинский акцент придавал его голосу мягкие интонации, но Сомов не обманывался.
— Вы это о чем, Георгий Вахтангович? И вообще-то у меня есть имя, отчество и фамилия…
— Нет у тебя ничего, — засмеялся Гоги. — Ты Толстолобик… И ты влез на чужую территорию…
— Позвольте вам напомнить, Георгий Вахтангович, что это вы распоряжаетесь на чужой территории, — возразил Сомов, снова недовольный мальчишескими визгливыми обертонами, появившимися в голосе. — Я вообще-то государственное лицо. А вы…
— Знаешь, что меня иной раз удивляет, Толстолобик? Вроде меня вы считаете бандитом, а сами ведете себя как беспредельщики…
— А вы в данный момент оскорбляете государственное лицо…
— Ты же не флаг. Не гимн. И ведешь себя как обычная шестерка при недоразвитом пахане… Слушай, если твои ребята будут качать тут права, я ведь могу и прибегнуть к крайним мерам, а?
— Чего ты хочешь?
— Ничего. Оставьте храм в покое…
— Тебе показать постановление? — ухмыльнулся Сомов. — Или ты собираешься воевать с государством?
Гоги молчал. Потом, когда Сомов почувствовал себя удовлетворенным, успокоившимся, победившим, он снова заговорил.
— А государство у нас — ты? — спросил Гоги и коротко рассмеялся. Потом повесил трубку.
Если бы он так резко не повесил ее, Сомову было бы спокойнее. Но сейчас он почувствовал себя неуютно. Он походил по комнате, закурил, но тут же выбросил сигарету. Выматерился…
— Надо было их всех…
Что надо было со всеми сделать, он не договорил.
Пора было ехать на встречу с губернатором.
Накануне им пришла в голову мысль выстроить храм Бахай. Всех религий. Как бы вместо этого, маленького…
И теперь надо было обговорить это посерьезнее. Собственно, эта идея Сомову понравилась сегодня еще больше. По крайней мере, никто не сможет упрекнуть его в том, что он нарушает свободу вероисповедания… Именно он постарается выйти инициатором этого храма Бахай.
И идея такая передовая, нестандартная…
Настроение немного улучшилось. Он почти забыл о Гоги. Вот только почему-то не уходило лицо той женщины, которая просто и спокойно сказала ему: «Вы подлец…»
* * *
Сначала она просто отказывалась в это поверить. Она словно плавала в тумане, и туман был спасительный. Потому что он скрывал правду. И правда эта ей, Анне, казалась такой ложью, что не хватало сил дышать.
— Неужели никто за нас не заступится? — спросила она отца Алексея, когда до нее все-таки дошел ужас происходящего.
— Видишь ли, — ответил он. — Может, и вступились бы, если бы не Олег… Куда он дел деньги, никто не знает… Да и поссориться успел со всеми. Так что мы оказались в плохой компании…
— Но ведь дело не в Олеге! — почти крикнула она и тут же отругала себя за несдержанность. — Дело не в нем… Дело ведь в Боге. И в тех людях, которые сюда приходили… Они ведь не виноваты…
Он ничего ей не ответил. Только продолжал собирать иконы и утварь. Молча. И Анне было страшно. Потому что ей казалось, что на ее глазах снова происходит убийство, просто на этот раз убивают храм. И пытаются тем самым убить их всех.
Она закрыла глаза. А если это — тоже часть Армагеддона? Ведь она-то, Анна, воин Христов. Все они воины… Разве она имеет право бежать с поля сражения? Они их победят, да?
Она открыла глаза.
— Я не уйду отсюда, — проговорила она. — Я буду здесь… Пусть они лучше убьют меня, чем…
Она не договорила.
Отец Алексей подошел к ней и коснулся ее плеча.
— Бог воздвигает храм не в здании, — сказал он. — Он строит храм в человеческой душе… И может быть, это гораздо важнее… Как же ты позволишь разрушить свой храм?
— Я и не хочу им это так запросто позволить, — упрямо возразила она, и получилось у нее это по-детски. — Я просто останусь здесь… И пусть они попробуют меня отсюда выгнать…
— Я не дам тебе на это благословения, — проговорил он.
Она ничего не ответила. Просто улыбнулась. И села.
Посередине комнаты.
Прогудел автобус.
— За детьми приехали, — сказал он.
— Их Люда отвезет, — ответила она.
— Анна!
Она мотнула головой.
— Я не уйду отсюда, — сказала она. — Мы и так идем у них на поводу… А они ведут нас, как овец, на заклание… Пусть они попробуют сдвинуть меня с этого места. Во всяком случае, они наконец заметят, что кто-то с ними не согласен.
— Они убьют тебя… Как ты не понимаешь, что это — волки?
— Нет, это не волки… Волки благородны и красивы… А это шакалы. Гиены… Взбесившиеся вепри.
— Анна, я…
Он просто не знал, что с ней делать. И в конце концов, может быть, она права. Может быть, иногда нельзя сдаваться? Но как же тогда — смирение? И почему ему сейчас кажется, что это — не смирение?
— А если это воля Бога?
— Бог никогда не станет проявлять свою волю через бесов, — тихо сказала она. — И вряд ли Ему хочется, чтобы здесь был бордель…
Он только развел руками.
К тому же дверь открылась, и на пороге появились дети. Они стояли, удивленно глядя на Анну. Те, кто был в колясках, уже сидели в автобусе. А эти…
Он и сам не знал, что произошло. Первой к Анне подошла немая Галя. Подошла и села рядом. Потом толстенький Димочка, ребенок с непомерно большой головой и небольшими глазами. Он сел прямо на пол, тут же посмотрел на Анну, как бы спрашивая ее разрешения. И взял ее за палец. Они просто подходили и садились. Ему показалось, что они прекрасно все сейчас понимают. Все их действия осмысленны. Он даже растерялся, поняв, что их так же трудно будет увести отсюда, как Анну.
— Так мы едем?
Люда остановилась, немного растерянная.
— Что тут происходит?
— Мы сопротивляемся, — объяснила Анна.
— На пол я не сяду, — предупредила Люда. — Дайте мне стул…
Он видел, что спорить с ними бесполезно. Махнул рукой, тоже взял стул. Бог ведь знает, сколько им тут придется просидеть?
* * *
Вчерашний разговор с родителями напоминал Даниилу кошмар. Известие о том, что он собирается обвенчаться с женщиной, которая старше его, повергло их в шок. Впрочем, наверное, это была нормальная реакция…
Однако, когда сегодня он вышел и стал одеваться, это повторилось. Он старался не вслушиваться в крики, которые неслись ему вдогонку. Чтобы потом относиться к ним хорошо… Чтобы не вспомнить однажды, как они называли Анну стареющей шлюхой… Он прекрасно понимал, что все, сейчас сказанное, завтра им самим покажется неправильным.
Он вышел, глотнул свежего воздуха. Было холодно. Он поглубже запахнулся в куртку. И пошел к гаражу.
Сейчас он ее увидит. И это главное… Правда, он теперь совершенно не представлял себе, как привести ее к родителям. Если они так несдержанны…
