Даже несмотря на то, что он уже никак не походил на того парня с давней фотографии. Просто без него у нее ничего не осталось. Только Даша, которая делала вид, что происшедшее было закономерностью, потому что «все мужики сволочи». И Лизе всегда хотелось спросить ее — а ты? А бабы, они как? Но она сдерживалась. Молчала, ненавидя себя за эту врожденную неспособность кого-то обидеть.
Она включила приемник, поняв, что заснуть уже не удастся. Да и утро начиналось серое, с проливным дождем, который не желал кончаться, продлевая темное время суток. Тонкий голосок пел грустную песенку. «Страшный суд приидет, ответ всем будет…»
Она никогда ее не слышала. Она вообще не любила народные песни. Поскольку каждый раз отчего-то ей вспоминалась низкорослая певица с квадратным лицом, распевающая «напилась я пьяна…». А дальше и вовсе строки, наполненные пошлостью, что-то про «любушку и постелюшку…». Лизу все эти слова то смешили, то вызывали в ней тошноту. Поэтому она предпочитала не слушать народные песни, опасаясь снова услышать там эти словечки. И вдруг — эта странная песня, хрупкий, девичий голосок и… слова. Слова показались ей такими красивыми и — связанными с Мишкой. «Отжил я свой век да не как человек…»
Лиза и сама не заметила, когда начала плакать. Как будто слезы сами вырвались на волю. Вместе со словами, раня и тут же исцеляя душу. Она вдруг ощутила, что нет ничего на свете важнее души. И — какая разница, что изменил ей Мишка телом? Вряд ли он — изменил душой… А тело-то — такая бренная вещь, это ведь душа вечная… И еще ей подумалось, что этого от нее и добивались. Она не знала кто. Но этот неведомый «кто-то там», анонимный и безликий, как трус, спрятался за Дашину спину. Он управлял ей, потому что это «серое ничтожество» больше всего на свете ненавидит тот дар, который Бог посылает людям, если у них ничего больше не осталось. Любовь.
Она вспомнила их первую встречу. «Позвольте мне спросить, вы — ангел?» Она невольно улыбнулась — в то время она и в самом деле была похожа на ангела. Девочка с чистыми глазами… И хотя то, что он сказал, было цитатой, она почувствовала, что это его слова. Слова его сердца…
Невольно улыбнувшись, она прошептала: «Да, я вряд ли теперь похожа на ангела… Фурия. Горгона Медуза…»
И ведь к Гоги-то он пошел из-за нее. Чтобы ей жилось спокойно. Он ведь все делал ради нее… Какое же она имела право не простить ему такой мелочи?
Да и Дашку жаль. Она ведь только слепое орудие. А тоже — дитя Божье…
Они все дети Бога.
Теперь она знала, что делать.
Лиза бросилась к телефону. Сначала никто долго не отвечал, а потом звонок сбросили… Она снова набрала номер. На этот раз она услышала его голос: «Добрый день, вечер, утро, ночь… Я никак не могу с вами в данный момент поговорить. Оставьте ваше сообщение и координаты, я свяжусь с вами сразу, как только освобожусь…»
Она дождалась звукового сигнала и сказала:
— Мишка, ты меня сможешь простить? Я тебя простила… Я тебя люблю. Возвращайся, Мишка. Пожалуйста, возвращайся…
* * *
Сомов приехал вместе с милицией.
— И в чем дело? — спросил он Костика.
— Уже час они не выходят, — ответил тот.
Сомов презрительно улыбнулся:
— Так выведи их оттуда… Это теперь частное владение. С сегодняшнего дня… Так что действуют они незаконно…
— Слушай, — не выдержал этого снисходительного тона Костик. — Иди, попробуй с ними поговорить сам… Они же молчат. И не двигаются… Ты чего думаешь, мы не пытались? И угрожали им, и уговаривали… Молчат. Как танки.
Сомов нарочито вздохнул. Похоже, прав был Гоги. Он связался с полными идиотами.
Резко рванул дверь. На всякий случай кивнул коренастому майору. Кто их знает, что там у них на уме?
Когда он оказался внутри, чуть не рассмеялся. Компания подобралась еще та… И чего эти придурки растерялись? Старый священник, несколько баб, куча детей-дебилов да довольно щуплый парень… Их всех на руках можно было отсюда вынести. За ворота — и, что называется, гоу хоум…
— Та-а-ак, — сказал он, оглядывая собравшихся бунтарей долгим, специальным взглядом. — В чем дело?
— В том, что мы считаем притязания на это место противозаконными, — вздернув подбородок, сказала женщина, которая сидела посередине. Ему эта баба сразу не понравилась. Во-первых, ее взгляд. Этакий нагловатый. Прямо в глаза… И никакого пиетета. Может, она еще не поняла, кого она осмелилась побеспокоить?
— Вам документ показать? — спросил он, сдерживая раздражение. — Сейчас…
— Дело не в вашем дурацком документе, — продолжила она, все так же рассматривая его. — И так понятно, что раньше надо было «соответствовать идеологии», а теперь — соответствовать денежному статусу… Я даже могу предположить, зачем вам это нужно… Скажем, если человек — только тень… Вы вообще читали эту сказку про Тень?
Она явно издевалась над ним. Кончики ее губ поползли вверх, сложились в насмешливую улыбку.
— Читал, — хмуро кивнул он. — Что вы себе позволяете? Оскорбляете должностное лицо…
— А что, просто лица оскорблять можно? — не унималась она. — Вы оскорбляете меня. Этих детей… Других людей, которые приходят сюда. Наконец, вы оскорбляете батюшку… То есть вам можно, а мне — нельзя? Я же не являюсь к вам устроить в вашей спальне казино…
Остальные молчали, и он стал адресоваться к ним. Что толку разговаривать с бабой, которая на каждый его довод находит ответ? Он чувствовал, что она относится к нему с презрением, и ей глубоко наплевать на статус. Ей вообще на все это наплевать. Есть вот такие люди — они считают тебя шелухой от семечек… Он, правда, до этого момента с такими не встречался. И ведь подумать только — кто она такая? Кто она, чтобы так вот смотреть и так разговаривать с ним? Никто… Как раз она и есть шелуха…
— Вы бы пожалели детей, — миролюбиво сказал он священнику. — Ведь милиция здесь. Надо будет — ОМОН вызовем. Если не уйдете…
— А еще там братва, — почти весело встряла снова невыносимая баба. — Вот так борется государство с женщинами и детьми… Всеми подручными способами… Или государство все-таки — не вы?
Он бы охотно дал ей по морде. Но завтра желтая пресса раззвонит по всему миру, что он, господин Сомов, доверенное лицо самого, черт возьми… Так вот, что он ударил эту дрянь. Конечно, все равно обольют грязью… Они же как мальчики для битья.
— Если через пять минут вы отсюда не выйдете, — холодно проговорил он. — Так вот, если через пять минут помещение не будет освобождено, нам придется применить санкции… И тогда я умываю руки. Эти дети пострадают по вашей вине…
Он вышел, стараясь всей своей спиной показать им — и в первую очередь этой стерве — разницу между ним и ими.
