— А вам не страшно? — весело поинтересовалась она. Он остановился.
— Чего? — переспросил, полуобернувшись.
— Вы же у Бога отбираете, — сказала она. — Конечно, можно в Него не верить… Но Ему наплевать, верите вы в него или нет. Он так и так есть. И ответ-то держать придется именно вам. Вряд ли вашим делишкам послужит оправданием ваш дебильный атеизм…
Он сжал челюсти. Ему так отчаянно захотелось ее уничтожить, прямо теперь… Даже странно, что именно она вызывает в нем больше всего ненависти.
— Да пошла ты… — пробормотал он сквозь зубы. — Ждем пять минут. Потом входите…
* * *
«Что мне делать? Что мне делать. Господи?»
Она почувствовала, как его ладонь мягко легла на ее руку.
— Анна, — сказал он. — Я знаю, что тебя сейчас трудно успокоить…
— Да, Даниил, — прошептала она, благодарно сжимая его руку. — Как ты думаешь, что для Бога важнее? Дети или храм?
— Анна, они не пойдут на крайние меры!
— Они пойдут, Даниил, — вздохнула она. — Вот для них важнее дом… То есть не дом. Помещение… Ради этого они ни перед чем не остановятся… Знаешь, когда-то давно одного человека убили за триста рублей… Они очень любят мелочь, Даниил! Се-реб-реники…
В ее глазах появилась отчаянная решимость.
— А если нам вывести детей, а самим остаться?
— Нас уже не пустят назад, — вздохнула она. — И я не хочу рисковать чьей-то жизнью… Богу ведь нужны мы. Он-то не любит… деньги.
Она встала.
— Как вы думаете, батюшка?
— Я думаю, что храм можно построить…
— Получается, что мы снова проиграли? — выкрикнула она с болью. — Получается, что они всегда выигрывают? Но почему?
— Мы выиграли, Анна… Они получат свое. Дай лишь время… Когда каждый показывает свое истинное лицо, уже не остается сомнений…
— В чем? В том, что их маски фальшивы?
— Ты же сорвала эту маску.
Она молчала. Сжав руки в кулаки, запрокинув лицо, точно ждала ответа. Или — лестницы, по которой наконец-то сможет уйти отсюда?
«Если этот мир нас не заслуживает…»
А мы сами? Разве мы его заслуживаем? Разве это мы сделали его таким — захлебывающимся от собственной тошноты?
Она больше не хочет здесь жить. Это место вообще становится все меньше пригодно для жизни… Принять их правила игры? Или дать себя убить, а потом сверху, с самой высокой ступеньки лестницы, смотреть туда, на сброшенное тело на железнодорожных рельсах?
Оглянувшись, она увидела направленные на нее глаза — все смотрели именно на нее, как будто от нее что-то зависело. Точно именно она должна была дать ответ…
Она постаралась ободряюще улыбнуться. Что ж, отец Алексей прав… Храм можно построить. Настоящий, с белыми стенами и высоким золотым куполом. С лестницей, ведущей туда, и когда поднимаешься, кажется, что ты поднимаешься в небо…
Главное — чтобы дети остались. И еще — главное, чтобы было кому в этот храм приходить.
Она встала и сказала:
— Что ж, пошли… В конце концов, мы-то пока живы. И еще неизвестно, на чьей стороне сила…
Она хотела выйти первой, но Даниил встал рядом. Молча. Где-то вдалеке загудел поезд — откуда он вообще тут взялся, подумала она, удивляясь. Как странно…
Снова скрылось солнце, начался дождь. Ей казалось, что это плачет небо. А вдруг она что-то делает неправильно? И на самом деле ей надо тут остаться?
Она обернулась. Ей стало больно — она еще никогда не видела, как умирает храм. Теперь — видела, ощущала это внутри себя и понимала, что это неизбежно.
Мир убивал его так же, как когда-то убил Кинга. Все, что было ей дорого, подлежало уничтожению. Она посмотрела на Даниила — а вдруг и он тоже? «А ты нечестно воюешь, подлый мир, — подумала она. — Если тебе нужна война со мной — пожалуйста… Вот она я. Какого же ты бьешь в спину?»
Он понял ее волнение, улыбнулся и крепко сжал ее руку. Так и вел, как маленькую девочку… Заблудившуюся в чужом, проклятом лесу.
* * *
Майк снова набрал номер Гоги. Все, что здесь происходило, ему не нравилось совершенно. Особенно когда появились менты. Менты, конечно, сопровождали Толстолобика…
То есть как бы мы проиграли…
Он сжал кулак, грохнул им по стеклу. Вот он, Толстолобик. Улыбочка тронула пухлые пионерские губы. Надо же, наделать столько подлостей и все еще сохранять на личике эту умильную, сладеньки-детскую мордашку вечного отличника и активиста…
Дверь открылась. Он увидел первой Анну. Рядом с ней — того парня, похожего на юного Кинга. Словно прошлое возродилось, подумал Майк. Дети мои, хоть вы будьте счастливы…
Они и в самом деле были пришельцами. Ему даже показалось, что они светятся изнутри, и любви в них так много, что весь мир вокруг, этот гребаный мир, становится похож на нормальный.
Он видел, как Анна держит его за руку и смотрит на него так же, как когда-то смотрела на Кинга. И она ведь умудрилась остаться той чистой, не признающей никаких законов, если они лживые и подлые, Мышкой. Умудрилась сохраниться…
Он вздохнул. Сам-то он что-то предал в себе. Чем он отличается от этого…
Невольно бросив взгляд в сторону Виталика, он замер.
Тот держал пистолет, направляя его на Даниила. На губах змеилась ухмылка, и — черт — сколько же ненависти было в глазах этого жалкого сморчка! Майк отреагировал сразу. Только успел подумать, что Мышка второй раз не переживет. Только пробормотал:
— Ну что, сука… Я тут вздумал прокатиться с ветерком…
* * *
Виталик сначала почувствовал неладное, потом услышал, а потом увидел, что на него несется машина. На полной скорости.
Он закричал ментам:
— Стреляйте! Вы что, не видите? Это же бандиты им на помощь пришли!
Он бросился бежать, разом забыв и про эту девку, уже многие годы не дающую ему покоя, и про призрак, явившийся ему сейчас рядом с ней…
Машина набирала скорость. Он не сомневался, что его раздавят. Как таракана… Он слышал выстрелы за спиной, но машина неслась на полной скорости — на него…
Как будто ей ужасно хотелось сделать его тараканом…
Майк поморщился. Надо было поставить бронированные стекла. Сейчас сто очень отвлекали выстрелы. Он включил радио, чтобы их не слышать.
— А не уйдешь, сучонок…
Он знал, если этого гада не остановить, он выстрелит. Он снова убьет Мышкину жизнь. Мышкину надежду. Значит, он должен его остановить.
— Хватит с них тебя, Кинг, — прошептал он. — Хватит и тебя…
* * *
Сначала он не понял, откуда такая боль. Потом машина остановилась. Он почувствовал, как темнеет в глазах. Черт, он вообще так никогда себя не чувствовал хреново, даже с перепоя…
Ему теперь больше всего хотелось уснуть. Лечь и раствориться во сне. Или уйти отсюда… совсем. По лестнице, ведущей на небо. Девичий голос по радио пел какую-то старинную песню. «Страшный суд приидет, всем ответ будет…» Жалобно так пел, и словно про него…
