в финансовые детали…
– О тете поговорим позже. Пока мне хотелось бы обсудить твою жизнь… До меня доходят очень неприятные разговоры…
– О Господи! Ты же не веришь всяким сплетням!
– Разубеди меня, что это не так! Я первый хочу, чтобы вся эта болтовня оказалась ложью и наговором.
– Так что говорят?
– Говорят об изобилии вина, о бесконечных приемах и вечерах, которые ты закатываешь, и о твоем странном поведении. Например, о том, что ты вынарядилась старухой и напугала тестя, бросившись к нему с букетом увядших цветов. Король потерял дар речи, когда ты в этом образе упала на пол вагона и безумно хохотала, пока тебя пыталась поднять стража…
– Папá, это была шутка! Безобидный розыгрыш!
– Мария, тебе необходимо взяться за ум! Ты же знаешь, что благодаря положению все наши действия рассматриваются под лупой! Любой самый невинный проступок раздувается до вселенских масштабов, а уж такое! Тем более, что это не единственный неприглядный случай…
– Я надеялась, что, хотя бы когда выйду замуж, смогу жить, как хочу!
– Да, конечно. Но без ущерба для своей репутации и доброму имени!
– Хорошо, пусть я сорвиголова, что в этом такого ужасного?
– То, что ты считаешь милыми шалостями, другие называют безалаберной жизнью без всяких принципов и основ! И это, поверь, самое безобидное, что я слышал. Не заставляй меня повторять те мерзости, мне и без этого наш разговор дается нелегко. Поэтому, возвращаясь к тому, что можно сделать, подумай о более скромном образе жизни. Уверен, кроме всего прочего, он принесет тебе еще и значительную экономию.
Дочь, едва сдерживая слезы, удалилась в комнату, а Павел еще долго удивлялся, в кого она такая выросла. Мать ее была девушкой веселой, даже бойкой, но прекрасно знала рамки приличий. Про него самого и говорить нечего. «Да, Бодю непременно нужно отправить в Пажеский корпус», – окончательно утвердился Павел в своем решении.
ХVIII
Муня страдала. Она уже привыкла думать, что в обители все ее проблемы решатся, и душевная боль уйдет или хотя бы притупится, но теперь она вновь оказалась на исходной точке.
Девушка маялась в поисках покоя, искала утешений, но ничто не помогало. Однажды Аля упомянула о старце по фамилии Распутин, которого принимали во дворце. Ее с ним познакомила сестра, Анна, и он произвел на молодую даму неизгладимое впечатление. Григорий Ефимович якобы мог своей молитвой исцелять людей и даже остановил кровотечение Цесаревича, когда у того был приступ страшной наследственной болезни.
Мадмуазель Головина напросилась к Але и двоюродному брату в дом, когда этот загадочный персонаж должен был навестить их. Старец явился в окружении почитателей. В такой обстановке девушка не могла открыть перед ним душу и задать нужные вопросы. Поговорить не получилось. Но было что-то во взгляде его пронзительных стальных глаз, легко пронизывающих собеседника, как острый хирургический скальпель, что ей непременно хотелось получить его совет. Неудовлетворенная первой поверхностной встречей, Муня стала искать новой встречи со старцем.
Удача, которая, казалось, покинула ее безвозвратно, вдруг улыбнулась ей. Она застала Распутина в Казанском соборе и, отбросив приличия и стеснение, обратилась к нему:
– Григорий Ефимович, Вы меня не помните?
Мужчина сразу узнал ее и, отправив свою свиту, пошел провожать Муню до дома, чтобы познакомиться с ее матерью.
Она не успела ничего рассказать о себе, как Распутин начал говорить.
– Пообещай никогда больше не посещать сеансы, на которых вызывают мертвых, и не писать под влиянием духов. Это опасно. Это великий грех!
Девушку поразило, как этот человек узнал про ее увлечение мистицизмом. Ей не пришло в голову, что он мог расспросить о ней у Али или что он просто сделал предположение, учитывая распространенность этого пагубного явления. В девяти из десяти случаев, говоря о страдающей столичной барышне, он оказался бы прав. Муня заверила, что забудет о сеансах, и поведала Григорию Ефимовичу о своей печали, что ее не приняли в Марфо-Мариинскую обитель.
– Путь к Господу лежит не только через монастырь… Он в ежедневном исполнении его заповедей, в радости жизни, в любви, в прославлении Бога и в том, чтобы иметь сердце открытым для добрых дел, добрых слов для каждого. Раз не сложилось с обителью, значит, Господь уготовал тебе другой путь.
Он не сказал ей ничего нового, чего бы она не слышала раньше. Но ему она поверила.
С той минуты жизнь ее круто развернулась.
Любовь Валериановна сначала недоверчиво приглядывалась к старцу, но не могла не заметить его положительного влияния на дочь, которая, наконец, обрела покой и смысл своего существования.
XIX
Жизнь в Булонь-сюр-Сен текла своим чередом. Один размеренный день сменял другой. За чаем, который подавали с ровно в пять, часов до семи вечера Ольга принимала посетителей. Затем они с мужем собирались на очередной бал, театральную премьеру или модную выставку. Если вечер проводили дома, Павел читал семейству вслух. С некоторого времени Великий Князь стал предпочитать уютные домашние вечера любым шумным мероприятиям, однако видя неиссякаемую страсть Ольги к светской жизни, он послушно следовал за ней, принося в жертву свои желания и интересы, как когда-то он делал для Сергея.
Графиня отмечала, что муж стал задумчив и тосклив. Она догадывалась, что ему наскучил яркий, необузданный Париж вместе с его высшим светом. Павел неохотно принимал приглашения и по возможности пытался манкировать вечера и ассамблеи, особенно если Ольга не выказывала явного желания их посетить.
Что он старался никогда не пропускать, так это богослужения по выходным. Каждое воскресное утро всей семьей они ходили в православный храм на улице Дарю, где Великий Князь за молитвой мог отдохнуть душой и восстановить моральное равновесие.
Единственное, что помимо посещения церковной службы доставляло ему удовольствие, это прогулки с дочерями по Булонскому лесу. Они рассматривали резные тени листьев на дорожках, угадывая, какие образы прячутся за темными пятнами. Отец рассказывал девочкам о России, об Ильинском, о розовом отблеске от цветущих вишневых садов на облаках, о праздничном перезвоне колоколов, о запахе земляники. Такую душистую землянику во Франции, да и вообще в Европе, не найти. Есть какая-то, но разве это земляника?
Он никак не мог представить Ильинское без Сергея, не мог представить Россию без братьев.
Стройка в Царском Селе шла к завершению. Перед ее началом архитектора Шмидта привозили во Францию, где он изучил столичные и загородные дворцы, чтобы перенять все лучшее для проекта семейного гнезда Павла и Ольги.
В апреле Бодя должен был выдержать корпусные экзамены и остаться в России.
Дети были главной отдушиной Павла. Особенную нежность он испытывал к своим белокурым ангелам.
