Младшая, Натали, обезоруживала своей милой шкодливостью, старшая, Ирина, была вдумчива и рассудительна не по годам.
Вечером перед приемом Ольга по обычаю заглянула к дочкам в комнату, поцеловать их перед сном.
– Мамочка, ежели Боженька велел бы тебе отдать все свои драгоценности, ты отдала бы? – вдруг спросила Ирина, разглядывая роскошные изумруды, зеленой мамбой скользящие по белоснежному декольте матери.
– Что за странные фантазии? – удивилась Ольга. – Ты же знаешь, Господь беспокоится о душе, а не о материальных ценностях. Главное, помогать ближним! Мы с папой занимаемся благотворительностью…
– А ты вообрази, что Он повелел все-все украшения отдать!
– Засыпай, милая! – велела мать, поправляя одеяло дочери. Вопрос Ирины ковырнул что-то неприятное в душе, и она ответила, только чтобы поскорее закрыть тему. – Конечно, отдала бы…
Ирина, удовлетворившись, закрыла глаза и устроилась поудобнее.
У Натали тоже был животрепещущий вопрос, требующий немедленного ответа.
– Мамá, что значит «хлопотать»? Ты говорила, папá «нужно похлопотать о Боде»!
«Хлопотать» для плохо говорящей по-русски девочки было созвучно с хлопать или шлепать. Наташа переживала, что любимому брату грозит серьезная взбучка. Ольга Валериановна действительно просила мужа организовать проживание Боди не в Пажеском корпусе, а у одного из командиров рот, который держал пансион для приходящих пажей. Полковник Фену, к счастью, согласился взять на себя и роль воспитателя Владимира.
– Это значит, устраивать что-то… позаботиться о чем-то…
– А-а-а-а, заботы… это к Ирине, – зевнула одновременно успокоенная и разочарованная смыслом нового слова малышка. – А можно, чтобы Бодя не уезжал?
– Ему нужно учиться. Но мы все вместе поедем в Петербург, чтобы быть к нему ближе, – прошептала Ольга.
– Когда? Когда мы поедем? – Натали готова была вскочить и выезжать прямо в ту же секунду.
– Не теперь. Позже. А пока засыпай! Бери пример с сестры, она уже десятый сон видит!
Ольга поцеловала младшую дочь, погладила ее шелковые локоны и вышла, шурша юбками.
На приеме был весь аристократический цвет, включая королей Испании и Болгарии и русских Великих Князей.
– А что с Павлом? Почему он такой смурной? – поинтересовался у Ольги Великий Князь Николай Михайлович, когда Павел Александрович отошел к Альфонсо VIII.
– Разве? Ничего серьезного, небольшой весенний сплин.
– Или ностальгия? Это лишь мое сугубо личное мнение, и я, безусловно, могу ошибаться, но мужчина без какой-либо существенной деятельности чахнет. Необходимо какое-то дело, занятие, хорошо бы на государственном поприще. Приемы, балы и всякая меценатская дребедень не в счет. Я в свое время нашему Мише тоже самое говорил.
– Для этого нужно вернуться в Россию.
– Павел разве этого не хочет?
– Видите ли, не все так безоблачно… Вы же знаете отношение Государя к нашему союзу…
– Милая Ольга Валериановна, по-моему, Вам нужно брать все в свои нежные, белые ручки. Ники брак признал. Павел – последний из братьев его отца, для Государя это важно. В России Вам легче будет добиться желаемых привилегий. Никто не может устоять перед Вашим обаянием, сдастся, в конце концов, и царская чета.
– Ваши бы слова – да Богу в уши!
Ольга никогда в себе не сомневалась. Мнение со стороны лишь подтвердило, что мыслит она в нужном направлении.
– Нет-нет, как же мы здесь без вас? – немного переигрывая, запротестовала принцесса Эдмон Полиньяк, которая, подходя, услышала последние фразы Бимбо и графини Гогенфельзен. – Я только на днях видела в «Фигаро» заметку о том, что Великий Князь Павел, без сомнения, самый утонченный из парижан и что графиня де Гогенфельзен – одна из самых прекрасных женщин Парижа. «Эта благородная дама, и по происхождению, и по свойствам ума и щедрого сердца, любезна со всеми и всеми обожаема!» Каково? Может быть, не дословно, но весьма близко к тексту. И Вы хотите лишить нас удовольствия лицезреть Вашу красоту и элегантность? Не дайте Парижу погибнуть в собственной вульгарности!
Хотя большая часть светских комплиментов была чистым лицемерием, все же их обилие редко кого могло оставить равнодушным. Сердце Ольги дрогнуло.
XX
Наконец, дворец был готов.
На новоселье пригласили всех детей, взрослых с их семьями, мать, брата и сестру Ольги с племянницами. Прекрасный, устроенный со вкусом царскосельский дом ожил, наполнившись радостной суетой и смехом.
Хозяйка с удовольствием показывала гостям свою новую резиденцию. Первое, что бросалось в глаза, это многочисленные портреты отца Его Императорского Высочества, Александра II, вероятно, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, какая кровь течет в жилах теперешних владельцев дома. Император, казалось, не без удовольствия взирал с портретов на развешанное по стенам собрание французской живописи, которая превращала особняк в настоящий, пусть небольшой, музей французского искусства, эдакий уютный мини-Лувр. Кроме живописи, Ольга гордилась роскошной коллекцией фарфора, а Павел – потрясающей и по масштабу, и по наполнению подборкой книг, которые размещались как в библиотеке, так и в его кабинете, отделанном деревом и бордовой тканью. На втором этаже были спальни и жилые комнаты. Гости, все как один, приходили в восторг от уборной Великого Князя, в которой он отдыхал после завтрака. Вероятно, из-за умывальника, помещающегося в нише красного дерева.
Подали обед. Некоторая первичная натянутость между сводными братьями и сестрами быстро прошла, и гостиная загудела оживленным разговорами. Дмитрий взял на себя заботу развлекать сидящую рядом Марианну, Володя болтал с Ольгой, которую любил с самых ранних своих лет. Ее супруг, граф Крейц, был занят на службе.
– Правда ли, юная барышня, что Вы не хотите выходить замуж, – шутливым тоном, чтобы придать вопросу легкости, спросил Павел Муню, когда подали кофе.
– Да, я хотела бы посвятить себя служению Богу и нуждающимся.
– Поверь мне, нет большего счастья, чем когда рядом с тобой твои дети, – Великий Князь обвел глазами своих отпрысков, задержавшись чуть дольше на Дмитрии, и погладил белокурую головку Натали, которая ластилась к отцу, прижимаясь к его руке. – Но ежели ты тверда и непреклонна в своем решении, ты могла бы стать настоятельницей в женском монастыре. Это нелегко, нужно не только любить монахинь, но и руководить ими, управлять хозяйством, однако я уверен, ты бы справилась.
Павел знал от Ольги, что у племянницы не сложилось с Марфо-Мариинской обителью, и хотел поддержать девушку. Муня его словами была растрогана.
После обеда Бодя объявил, что он с младшими сестрами подготовил выступление. Однако возникло неожиданное препятствие. Пропал ключ от клавесина. Начался переполох, горничные и няня девочек бросились на поиски.
– Натали, ты не брала ключ? – строго спросила Ольга, вспомнив, что младшая дочка недавно крутилась около инструмента.
– Нет! – Натали наивно хлопала незабудковыми глазами, но чуть более наигранно, чем требовалось для внушения доверия.
– Ты же знаешь, что брать без спроса вещи
