– огромная сила для территории, которая поначалу объединяла только современные китайские провинции: Внутреннюю Монголию, Хэйлунцзян, Цзилинь и Ляонин. «Знаменная» система сложилась на основе охот, посредством которых маньчжурские власти ослабляли лояльность коневодов прежним вождям. В «восьмизнаменных» войсках поддерживалась дисциплина не менее строгая, чем в армии Чингисхана. С такой первоклассной конницей новый император сделался грозным вершителем судьбы Китая. Династию Мин уже давно преследовали несчастья: природные катаклизмы, вспышки голода, крестьянские восстания. Когда в 1644 г. последний император династии Мин, осажденный повстанцами в Пекине, покончил с собой, юный сын Хунтайцзи, которого позже будут звать императором Шуньчжи, въехал в столицу, прогнал повстанцев и провозгласил себя новым Сыном Неба, взяв для своей династии имя Цин, то есть «чистая».
Китай снова покорился власти коневодов – на этот раз они считали себя преемниками одновременно и «золотых ханов», и Чингисхана. Монгольские ханы, потомки покорителя мира, засвидетельствовали верность новому императору, подарив ему восемь белых лошадей и одного белого верблюда, и обязались каждый год до скончания времен привозить ему еще по девять белых животных[688]. Лояльность монгольских коневодов была крайне важна для новой власти, чья стратегия управления Китаем опиралась на уроки, вынесенные из монгольских, чжурчжэньских и киданьских неудач. Все эти династии рухнули, когда правящий класс, постепенно перейдя к оседлому образу жизни, лишался преданности своих степных сородичей и больше не мог рассчитывать на их конную мощь. Поэтому цинские императоры создали особые государственные институты, которые должны были обеспечивать управление и правосудие в степных регионах в соответствии с традиционными монгольскими и маньчжурскими законами, в то время как в китайских провинциях продолжали действовать законы династии Мин. Маньчжурские и монгольские «знамена» составили костяк армии, а дополнительные, второстепенные армейские части набирались из этнических китайцев. Первоначально цинская армия состояла только из конницы, которая даже во времена Цяньлуна насчитывала 200 000 воинов. В гарнизонные войска, в которых доля пехоты была выше, входило еще 400 000 человек. Это была самая большая армия в мире[689]. Только наполеоновская Grande Armée в июне 1812 г. достигла такого же размера, и то ненадолго.
Чтобы удовлетворить потребность в лошадях, Цин основали несколько конных заводов в степях современной Внутренней Монголии. Отказавшись от приобретения лошадей у независимых скотоводов, они нанимали монгольских пастухов, чтобы те надзирали за императорскими табунами[690]. Такой подход позволил Цин наладить снабжение лошадьми без необходимости вмешиваться в местную политику, как это делали скотоводы Чингисиды. Возрождая государственнические традиции эпохи Тан, империя Цин встроила свои конные заводы в огромную бюрократическую структуру, в составе которой имелся двор императорской конюшни, личная конюшня императора и конюшни отдельных «знаменных» полков. В общей сложности под выпас 40 табунов, каждый из которых насчитывал по 12 000 кобыл, отводилось 23 000 кв. км земли[691].
Позже, когда Цин проводили военные операции далеко в степи, везти лошадей из Монголии оказалось неудобно, поэтому армия стала приобретать лошадей у казахов, в 2500 км к западу от Китая. Этот бизнес строго контролировался государством, которое не особенно доверяло торговцам лошадьми. Далеко на западе, в Урумчи, Цин построили рыночный павильон, который был закрыт для частных торговцев в периоды государственных закупок[692]. На лошадей Цин тратили столько, что создали глобальный дефицит предложения, и цены поползли вверх. Казахи разбогатели, а индийцам стало сложнее закупать лошадей в Центральной Азии. Цин надеялись, что уж теперь-то на издревле неспокойной границе со степью воцарится мир.
Мои десять славных побед
Но этот «китайский мир» устраивал не всех: он ущемлял интересы самой западной группы монголов, ойратов[693], которые жили слишком далеко от Китая, чтобы воспользоваться покровительством Цин. Чтобы не лишиться лояльности своих скотоводов, ойратским ханам нужно было что-нибудь им предложить: либо доступ к привлекательным рынкам, либо возможность участвовать в прибыльных грабительских набегах. Удовлетворить такие амбиции ойратские ханы могли, только объединив скотоводов в группу достаточно большую, чтобы угрожать Китаю. Соответственно, верховные ханы ойратов то нападали на Китай с целью грабежа, то вели с Цин переговоры о расширении доступа на рынок, как это делали хунну за 17 столетий до них. Императоры Цин не собирались спускать эти набеги ойратам с рук и вели на западе масштабные военные кампании в попытках приструнить их. В 1720-х гг. ойраты уничтожили 50-тысячную армию Цин, захватили один из крупнейших цинских конных заводов во Внутренней Монголии и ускакали прочь с 12 000 лошадей.
Китайцев тревожило еще и то, что ойраты заигрывали с русскими и приобретали у них передовую по тем временам артиллерию[694]. Россия веками мирно обменивала сибирские меха на китайский чай и никогда не проявляла агрессивных намерений в отношении Китая[695]. Однако Цин прекрасно понимали, что ойраты в любой момент могут объявить себя подданными Российской империи, нарушив тем самым баланс сил в степи. Если Великие Моголы считали Афганистан залогом своей конной мощи, то цинские императоры расценивали как экзистенциальную любую угрозу своей власти в Монголии[696]. Проблему ойратов нужно было решать.
Император Цяньлун, вступив в 1735 г. на престол, поначалу пытался урегулировать разногласия мирным путем. Он стал приглашать ойратских вождей на свои ежегодные охоты в Мулани, дабы продемонстрировать им могущество цинского двора и удаль маньчжурской и монгольской знати. Однако эта конная дипломатия не убедила ойратов отказаться от своих амбиций. Один из ойратских ханов открыто проигнорировал Цяньлуна, не ответив на не так чтобы необязательное приглашение на осеннюю охоту. Хуже того, он вступил в сговор с далай-ламой, стремясь вывести Тибет, важного поставщика лошадей, из-под контроля Цин. Император решил убить этого вождя и стереть ойратов с лица земли.
Министры и военные советники Цяньлуна – китайцы, монголы и маньчжуры – все как один пытались отговорить его начинать войну так далеко в степи. Они прибегали все к тем же аргументам, что и придворные императора У-ди, помешанного на «потеющих кровью» лошадях. Пастбища ойратов лежали за безводной пустыней больше чем в трех тысячах километров от владений Цяньлуна, и никаких выгод завоевание этого края не сулило. Придворные напомнили императору, что экспедиция в Фергану за «потеющими кровью» лошадьми, организованная в I в. до н. э. династией Хань, потеряла от 60 до 70% войска и большую часть лошадей[697]. В VII в. династия Тан начала было агрессивную экспансию на северо-запад, но власть ее в тех местах продержалась очень недолго. Династия Сун, правившая с X по XIII в., никогда даже не отваживалась вторгаться в степь: ей и так едва удавалось отражать угрозы на Северо-Китайской равнине. В правление династии Мин император
