хозяйств. На праздник Дасара, когда дожди заканчивались, он собирал войска и отправлялся грабить моголов[668]. Разбогатев, Шиваджи пополнил свои племенные хозяйства престижными арабскими лошадьми. И хотя маратхам по-прежнему не удавалось одолеть моголов в прямом столкновении, их набеги привели к запустению некогда богатых провинций и ввергли в хаос большую часть Индии. Словами, напоминающими высказывания полководцев Чингисхана, один конный командир маратхов, Холкар, провозгласил: «Мой дом – спина моего коня, а моя страна там, куда повернута его голова»[669].
Когда Аурангзеб, шестой и последний Великий Могол, в 1658 г. взошел на престол, он стал отправлять одного военачальника за другим, чтобы усмирить маратхов, но без всякого успеха. Угроза, которую представляли собой эти дерзкие всадники, росла, они начали совершать набеги вглубь территории моголов. Аурангзеб решил прибегнуть к дипломатическим средствам и подаркам, чтобы утихомирить беспокойных афганцев и развязать своей армии руки для окончательного завоевания юга. Он запретил афганским всадникам сопровождать табуны лошадей, которых пригоняли из Центральной Азии в Индию, чтобы предотвратить любые сюрпризы со стороны этого традиционного источника политических проблем[670]. На какое-то время он подчинил себе маратхов и остальных независимых султанов и махараджей, но подавлением восстаний и повторным взятием ранее захваченных крепостей ему пришлось заниматься до конца жизни. Он никогда больше не увидел Дели, хотя придворные и умоляли его вернуться в комфорт и сравнительную прохладу севера. Как и его предок Тимур, Аурангзеб знал, что постоянные походы во главе армии – лучшее средство от внутренних мятежей[671]. И, как и Тимур, он стремился превратить все соседние государства в зависимые и не дать им возможности нарастить военную мощь. Кампании Аурангзеба на юге напоминали вечный двигатель, изрыгающий конницы, лагеря, караваны и осады.
Аурангзебу удалось завоевать весь субконтинент за исключением самой южной его оконечности. Наследием его империи стала объединенная Индия, которую воспроизвела Британская империя и которую он завещал Индии современной[672]. Аурангзеб умер в седле в 1707 г., в возрасте 90 лет. Его военачальники выдохнули с облегчением, надеясь наконец уйти на покой. Они, как и непосредственные наследники Тимура 300 лет тому назад, позабыли, что останавливать завоевания так же опасно, как коня на скаку.
Наследникам Аурангзеба выпало три десятилетия мира, но за это время 300-тысячная армия потеряла слаженность и закалку, обретенную в бесконечных походах при старом падишахе. Однако хуже всего было то, что новое поколение моголов утратило власть над Афганистаном. В 1737 г., следуя по извечному маршруту вторжения всадников, из Кандагара и Кабула в Индию пришло огромное враждебное войско туркмен, узбеков, афганцев, курдов и азербайджанцев числом 375 000 человек под предводительством последнего великого конного завоевателя, иранца Надир-шаха.
Последний завоеватель
Подобно Чингисхану, Тимуру и Бабуру, Надир пришел к власти в период смуты и хаоса. В 1722 г. восставшие афганцы Кандагара свергли шаткую династию Сефевидов, создав вакуум власти в Иране в целом. Иранские туркмены, которые некогда считали своего шаха мессией, теперь равнодушно наблюдали, как кандагарские афганцы разоряют страну. Будущий завоеватель, родившийся в скромном туркменском клане, по примеру Чингисхана и Тимура начал свой путь с мелкого разбоя. Благодаря смелости и успехам он сделался сначала местным вождем, потом командиром конницы, а затем и главнокомандующим, ответственным за организацию запоздалого иранского сопротивления захватчикам[673]. Изгнав их из Ирана, Надир добился того, чтобы туркменские вожди провозгласили его Надир-шахом. После этого он создал элитные профессиональные войска и начал завоевательные походы против кандагарских афганцев, турок-османов, русских, узбеков и, наконец, моголов.
Армия обходилась Надиру невероятно дорого, и на снабжение своих солдат лошадьми он потратил всю казну[674]. В отличие от империи Великих Моголов с ее 150 млн жителей, в Иране времен Надира проживало всего 6 млн человек – немногим больше, чем в каком-нибудь степном государстве древности. Неудивительно, что богатая Индия неудержимо манила Надира. Иранский выскочка разгромил армию моголов, выступившую ему навстречу, вошел в Дели и разграбил его: с собой в Иран он увез Павлиний трон, бриллиант Кохинор и прочие ценности на общую сумму 10 млрд долларов в пересчете на современные деньги.
Индия Великих Моголов от этого удара так и не оправилась, но и Иран ничего не выиграл[675]. Надир-шах не более чем оседлал ураган. Даже несмотря на то, что награбленное вывозили из Дели караванами верблюдов, расходы на кавалерию и конную артиллерию довели Надира до банкротства. Единственным выходом для него было обложить немногочисленных подданных повышенными налогами и потащить своих измученных воинов в новые бесконечные походы[676]. В 1747 г. они же и убили шаха прямо в его шатре, после чего наследники предсказуемо перебили друг друга. Смерть Надира спровоцировала новый период хаоса как в Индии, так и в Иране.
Получив известие об убийстве Надира, сообразительный командир его конницы по имени Ахмад-хан захватил сокровища шаха и собрал вокруг себя верных афганцев из Герата и Мултана, мест, издревле связанных с повинда – торговцами лошадьми. Сначала он завоевал Герат, Кандагар и Кабул, а потом Пенджаб и Кашмир. Коронованный как Ахмад-шах Дуррани («редкая жемчужина»), он считается основателем афганского государства. Однако завоевания Ахмад-шаха не привели к созданию государства в современном понимании, они, подобно победам Чингисхана и Тимура, создали лишь ситуацию условной лояльности тому, кто оказался на коне. Внезапное возвышение Ахмад-шаха словно бы намекало, что цепь сменяющих друг друга конных завоевателей Азии никогда не прервется, и действительно, этого не произошло даже в первые два десятилетия XIX в. Однако уже тогда историческая инициатива переходила от коневодческих народов Центральной Азии, Ирана и Афганистана к великим оседлым империям.
Чтобы занять делом своих беспокойных всадников, новопровозглашенный Ахмад-шах по примеру Тимура и Бабура задумал вторгнуться в Китай. Холодные головы, которые понимали, что правящая в Китае династия Цин эффективней всех своих предшественников решала проблему с поставками лошадей, отговорили монарха от этого плана. Мирная торговля с Китаем, по их мнению, была лучшим вариантом. Поэтому Ахмад лично выбрал четырех аргамаков и отправил их с послом в Пекин[677]. Для императора Цин Цяньлуна это были не просто прекрасные лошади: они символизировали возвращение старых «западных провинций» империи Тан в родное стойло.
10
Империи наносят ответный удар
Китай и Россия, 1584–1800 гг
Любование четырьмя афганскими конями
Цяньлун, император династии Цин, принял посла Ахмад-шаха, Ходжу Мирхана, в Мулани, своем охотничьем поместье в прохладных горах к северу от Пекина. Шел 1763 год. Ходжа Мирхан преподнес императору четырех аргамаков, «высоких коней», имена которым дали соответственно масти:
