бегство. На гравюре «Битва при Орой-Ялату» войска Цин обрушиваются на ойратов, спящих в своих юртах, и голыми тащат врагов в плен или на расправу. На картине, запечатлевшей момент окончательной капитуляции ойратов на берегу реки Или, они падают на колени и на вытянутых руках протягивают победителям мушкеты. Их овцы, коровы, верблюды и лошади сгрудились в кучу. Буддийские ламы пробуют замолвить слово за сдавшихся воинов, а группа ойратов в надежде на спасение бросается в воды широкой реки Или. Конные «знаменные» маньчжуры не торопясь едут принимать капитуляцию.
Эта коллекция гравюр – дань уважения империи Цин, которая в период своего расцвета провела величайшую кавалерийскую военную операцию в истории. Покорив степь, Цин удвоила размеры Китайской империи, и эта победа долгим эхом отзывалась по всей Азии, когда соседи Китая взвешивали свои возможности в отношениях с новым, огромным китайским государством. Страх перед мощью Китая сочетался с желанием вести с ним торговлю. Афганец Ахмад-шах, узбекский хан Бухары, казахские орды – все хотели получать прибыль, продавая Цин боевых лошадей. Эффективность, с которой Цин в XVIII в. мобилизовали огромные ресурсы Китая, и их попеременная щедрость и безжалостность в отношении степных соседей гарантировали, что степь никогда больше не будет угрожать Китаю. Новая угроза пришла с неожиданной стороны и не имела никакого отношения к лошадям.
В 1793 г., в возрасте 82 лет, Цяньлун все еще принимал иностранных послов в своей просторной желтой юрте в Мулани. Тюрки из Бухары привезли ему прекрасных лошадей, и в тот же день пришло известие об удивительном посольстве, прибывшем по морю. Эти люди явились без лошадей и хотели торговать не у Великой стены, а через морские порты Китая. После короткой и неловкой встречи престарелый монарх отклонил их просьбу о заключении нового торгового соглашения. Свой официальный ответ иностранным дипломатам он удостоверил традиционной подписью красными чернилами со словами «Трепещите и повинуйтесь». Повеление предназначалось королю Великобритании Георгу III. Это была первая из нескольких непрошеных попыток англичан, а позже французов и американцев выйти на китайский рынок. Коневоды-маньчжуры недооценили трудности, с какими они столкнутся, пытаясь удержать эти растущие морские империи на расстоянии вытянутой руки.
Династия Цин считала оборону степной границы критически важной для своего выживания, поскольку все успешные завоеватели приходили в Китай оттуда. Западные морские державы никогда не казались китайцам серьезной угрозой. Цин держали в степи огромные военные силы, и в итоге Китаю удалось сохранить за собой эти территории вплоть до настоящего времени[705]. А тогда, пусть степные орды больше не представляли для Китая угрозы, но экспансионистская политика России, крупнейшей конной державы, требовала от Пекина максимальной бдительности.
Посещение сокровищницы
Россия, как и Китай, в XIII в. покорилась преемникам Чингисхана. Однако татары Золотой Орды, как называли их русские, напрямую, как в Китае, захваченными землями не управляли. Они нанимали русских князей, которые собирали для них дань. Это устраивало татар, которые не желали править оседлым населением и не стремились переселиться в северные лесные земли, не пригодные для содержания больших табунов лошадей. Русские князья на службе у татар становились все богаче и могущественнее. Они даже собирали войска, чтобы вместе с татарами выступать против их врагов, в том числе против Тимура[706].
Дерзкий поход в заснеженную степь, предпринятый Тимуром в 1389 г., серьезно ослабил Золотую Орду, и она раскололась на множество мелких орд и ханств: крымчаков, ногайцев, казахов, узбеков и туркмен. Все эти группы соперничали друг с другом за контроль над пастбищами и торговлей. Вакуум власти заполнили московские князья, бывшие сборщики дани, за 250 лет татарского ига прекрасно освоившие искусство степной войны и дипломатии.
С самого начала московская государственность зиждилась на лошадях. Спустя столетие после монгольского завоевания в Москве уже работала крупнейшая в западной степи конная ярмарка. Она проходила у кремлевских стен на берегу реки Яузы, и только в 1911 г. уступила место оживленной трамвайной остановке. Подобно тому как монгольские коневоды стремились торговать с Пекином, а коневоды Афганистана – с Индией, так и татарам Москва нужна была как рынок сбыта лошадей и других степных товаров[707].
Западная степь, начинавшаяся всего в нескольких днях пути от стен Кремля, кишела лошадьми. Французский наемник капитан Жак Маржерет оставил восторженные воспоминания о табунах, встреченных им в его путешествии по Московскому княжеству:
В Россию лошади приводятся главным образом из Ногайской Татарии… они роста среднего, весьма удобны для работы и бегут без отдыха 7 или 8 часов… имея весьма дикий нрав, они пугаются ружейного выстрела; обыкновенно бывают неподкованы. <…> У ногайцев бывают иногда небольшие, очень красивые лошадки – белые с черными пятнами, как тигры или леопарды, будто бы разрисованные… Кроме того, русские покупают изредка черкесских жеребцов, которые весьма красивы, но при продолжительной езде не могут сравняться в выносливости и быстроте с конями татарскими; есть лошади турецкие и польские, между которыми встречаются хорошие; их зовут аргамаками; все аргамаки, вообще, мерины.
Особенно Маржерету понравилась цена на степных лошадей:
Можно иметь весьма красивую и хорошую татарскую или русскую лошадь ценой за 20 рублей[708], которая прослужит долее аргамака, турецкой лошади, стоящей 50, 60 и 100 рублей[709].
Само количество ногайских лошадей, поставляемых на рынок, поражало воображение иностранных гостей. Один английский купец заметил: «Татары разводят столько лошадей, но несмотря на то, что и сами используют их для езды и еды, в Москву ежегодно приводят от тридцати до сорока тысяч татарских лошадей для обмена на другие товары». По оценкам Маржерета, объем торговли был вдвое больше[710]. Получается, что московский рынок был либо всего вполовину меньше, либо равен индо-афганской и монголо-китайской торговле; в любом случае он был огромен относительно размеров довольно скромного в то время Российского государства. Когда московский князь хотел вознаградить товарища за верную службу, он не назначал ему сельскохозяйственную ренту, как в Западной Европе, – он наделял его правом собирать налоги с продажи и клеймения лошадей[711]. Значение лошади для благополучия Москвы подчеркивает тот факт, что княжество чеканило монеты с изображением всадника, вооруженного копьем, – такая монета стала называться «копейкой». Каждый москвитянин носил в кармане этот символ растущего могущества Москвы.
Москва открыла свой конный рынок, чтобы расположить к себе татар и укрепить свое политическое влияние. Она давала татарам торговые привилегии, чтобы побудить их становиться союзниками Москвы, готовыми защищать ее от общих врагов, так что в большинстве военных кампаний зарождающееся Российское государство могло рассчитывать на двадцать и более тысяч союзной татарской конницы
