гнедом арабском скакуне; приз ему достался достойный – скорее всего, очередная бесценная лошадь из Ирана или Ирака, которой он пополнил свою конюшню. А пока его придворные с грустью возвращались на жаркие и влажные равнины Дели, падишах дал понять своим соперникам – узбекам, афганцам и иранцам, что земли всадников принадлежат ему. Пятый падишах Великих Моголов Шах-Джахан пошел еще дальше и вторгся в Трансоксиану, надеясь вернуть себе земли, которые его предок Бабур уступил узбекам[659].
К несчастью для моголов, Афганистан, который всегда был удобным плацдармом для конного вторжения в Индию, оказался плохой отправной точкой для завоевания Трансоксианы. Конная сила узбеков была слишком велика, а Гиндукуш, как и во времена Рагху и скифов, представлял собой слишком серьезное препятствие для индийских слонов, не говоря уже об артиллерии могольской армии XVII в.[660] Параллельно попыткам захватить Трансоксиану, Шах-Джахан сражался со своими бывшими союзниками иранцами за контроль над Кандагаром в Западном Афганистане. Историки считают борьбу Шах-Джахана за Кандагар навязчивой идеей, а его притязания на Трансоксиану – всего лишь ностальгией по временам Тимура[661]. Но думать так – значит недооценивать прозорливость падишаха. Он считал само собой разумеющимся, что обладание Кандагаром и Кабулом необходимо для предотвращения вторжения в Индию из Ирана или Центральной Азии, а также для импорта тюркских лошадей[662]. Земли, которые он считал своим утраченным наследством, включали в себя лучшие в мире пастбища. Моголам пришлось отказаться от кампании в Трансоксиане, но на протяжении всего правления Шах-Джахана они продолжали воевать с Ираном за Кандагар. Падишах воспитывал в своих сыновьях лидерские качества, посылая их командовать такими кампаниями, но даже храброму принцу Аурангзебу не удалось отбить Кандагар у иранцев. Афганцы пользовались этими длительными походами, чтобы грабить пути снабжения моголов и периодически поднимать восстания, сигнализировавшие о разрушении общественного порядка, которое станет фатальным для могольской империи.
Кроме того, Шах-Джахан неустанно расширял свою империю на юг за счет независимых султанатов вроде Биджапура и Голконды. Им долгое время удавалось сопротивляться, несмотря на монополию моголов на центральноазиатских лошадей: южане за огромные деньги везли лошадей из Ирана и Аравии. Здесь важную и часто упускаемую из виду роль сыграл европейский народ – португальцы. Когда Бабур пришел в Индию, португальцы уже основывали там свою колонию и настойчиво пробивались в прибыльный бизнес торговли лошадьми, которым раньше заправляли иранцы и арабы.
Распространено мнение, будто португальцы были прежде всего участниками рынка, сложившегося вокруг морского Шелкового пути: они действительно к большой для себя выгоде возили в Лиссабон и Антверпен китайский фарфор и цейлонские специи. Но главным источником обогащения Португальской Индии и ее столицы Гоа были лошади. Как отмечалось в официальном письме королю Жуану III в 1527 г., «самое ценное, что есть у Вашего Величества в Индии, – это доходы от лошадей, которых привозят из Ормуза [Персидский залив] в Гоа»[663]. Вице-король Индии Афонсу де Албукерки объяснял королю, почему лошади столь ценны: «Каждый, кто владеет персидским конем, может править всем Деканом [Южной Индией]»[664]. Все местные правители жаждали импортировать лошадей из-за Индийского океана, чтобы воевать друг с другом и защищаться от угрозы со стороны Великих Моголов. Португальцы продавали свой товар на аукционе тому, кто больше заплатит. Католическая церковь пыталась запретить этот бизнес как аморальный, утверждая, что христиане не должны наживаться на торговле с язычниками, но аристократы-идальго не желали отказываться от столь прибыльного дела.
Португальцы здесь проявили тот же талант к инновациям, которым отличались на протяжении всей эпохи Великих географических открытий. Они строили специальные корабли, которые могли перевозить до 400 лошадей за раз, в то время как одномачтовые каботажные судна их конкурентов-арабов вмещали не больше 70[665]. В этих плавучих конюшнях лошадей фиксировали в стоячем положении и перевозили в стойлах, обитых мягкими материалами, которые оберегали животных от травм. Полы тщательно мыли, чтобы избавиться от запахов, одинаково неприятных лошадям и команде. Португальцы даже построили специальные конюшни для передержки лошадей в доках Ормуза, в устье Персидского залива. Вероятно, выживаемость живого груза была у них выше, чем у перевозчиков, использовавших традиционные парусные суда. Чтобы контролировать цены, португальцы выдавали индийским и иранским купцам разрешения на торговлю с условием, что все лошади должны ввозиться в Индию через Гоа. Любой барышник, не имевший разрешения на торговлю или направлявшийся в другой порт, попавшись в море португальскому флоту, лишался своего товара.
Шах-Джахан дал понять португальцам, что выдворит их из Индии, если они продолжат поставлять лошадей его врагам на юге. Под давлением моголов португальская торговля лошадьми пошла на убыль. Ее упадок положил конец золотому веку Гоа, но португальцы еще успели украсить золотом Голконды усыпальницу cвятого Франциска Ксаверия.
Поскольку португальская торговля сошла на нет, южному сопротивлению пришлось искать новых поставщиков лошадей. Парадоксально, но сами военные походы моголов способствовали развитию местного коневодства, как и кампании делийского султана за столетия до этого. Поскольку действия разбойников и грабителей приводили к запустению сельскохозяйственных угодий, а воюющие стороны щедро платили за ремонтных животных, новые общины принимались разводить лошадей на опустевших землях. Самыми успешными из этих новоявленных коневодов стали маратхи. Этот народ, живший в Западных Гатах, горной цепи, протянувшейся вдоль морского побережья от Гуджарата и Мумбаи до самой Кералы, изначально, как и раджпуты, разведением лошадей не занимался[666]. Западные Гаты – труднопроходимая лесистая местность, для коневодства малопригодная, поэтому военная история маратхов началась с воровства лошадей у богатых соседей из низин, султанов и махараджей. Разжившись таким образом лошадьми, маратхи принялись разводить выносливых низкорослых лошадок с толстыми копытами, на которых легче карабкаться по Гатам. Эти животные вряд ли смогли бы выстоять против крупных тюркских боевых коней моголов, зато отлично подходили для молниеносных атак и набегов, которыми занимались маратхи. Их конница славилась тем, что могла преодолеть 110 км в день, нанести удар и исчезнуть прежде, чем моголы поймут, что произошло. Поначалу моголы считали маратхов обычными бандитами. Но когда конная сила маратхов стала расти, враги перестали их недооценивать, особенно после того, как предводитель маратхов, Шиваджи Бхонсле, на пышной церемонии короновался как махараджа[667].
Шиваджи Бхонсле, как и многие другие правители Индии, начал с того, что закупал лошадей для других местных князей. Со временем он обзавелся собственной конницей, достойной правителя большого воюющего государства. Он основывал конные заводы рядом с принадлежавшими ему крепостями и раздавал землю крестьянам, согласным выращивать корм для его лошадей. В сезон муссонов, когда военные походы прекращались, его лошади в свое удовольствие питались кормом из этих крестьянских
