Да к тому же растила его женщина легкого поведения. И этакий злодей заявился к ним в деревню! Мысль эта всем не давала покоя.
Тем не менее Авадхани и другие почтенные люди деревни поначалу надежды не теряли. Гаварайя негодяй — это верно. Уродлив — и это правда. Скупой, никому гроша не даст — допустим, так оно и есть. Нелюдимый, обхождения никакого не знает — это все видят. Ну и что? Зато ведь богатый. Если уговорить его пустить деньги на добрые дела, то это и ему, и всем зачтется. Руководствуясь столь высокими побуждениями, почтенные люди деревни не раз пытались и так и этак подступиться к Гаварайе. Они напоминали ему о празднике Венугопаласвами[73]. Упрашивали дать денег на пристройку к храму, на ремонт покосившейся храмовой ограды. Гаварайя ни на что не соглашался.
— В конце концов, — увещевали они, — приди хоть в храм божий помолиться. За это денег не берут, а в сердце вдруг да прорастет зернышко любви к всевышнему…
Однако Гаварайя к храму близко не подходил. Возмущенные тем, что ближний прямо на глазах превращается в грешника, почтенные люди деревни, исполненные чувства долга, объявили ему бойкот, но на Гаварайю это никак не подействовало, ведь он и сам всегда бойкотировал деревню. Да и прачка, лавочник, цирюльник продолжали тайком оказывать Гаварайе свои услуги — не хотели терять выгодного клиента.
Когда первая жена Гаварайи, поскользнувшись, упала в колодец и утонула, Авадхани и другие выразили ему сочувствие.
— Все это — воздаяния за содеянное, пусть Гаварайя хотя бы теперь одумается, — говорили они.
Но Гаварайя не внял их советам. А через год привел в дом новую жену — девушку на пятнадцать лет моложе себя. Особой красотой она не отличалась, но одевалась модно. Говорили, что Гаварайя относится к ней с любовью и нежностью, зовет ее «малышкой». Если кто-нибудь иногда заходил к ней поболтать, она охотно вступала в разговор, однако сама из дому никуда не выходила. Если же кто-либо с насмешкой отзывался о внешности Гаварайи или о его возрасте, то она будто бы отвечала: «Он очень хороший человек». Раз в несколько дней она нанимала повозку, ездила в близлежащий городок, смотрела якобы кино и возвращалась. В деревне поражались, что Гаварайя позволяет ей такие вольности. Но вольности на этом и кончались — его домочадцы по-прежнему должны были держаться в стороне от людей и от той жизни, которой жила деревня.
Как ухитрилась жена Гаварайи увлечься уличным портным, да настолько, чтобы сбежать с ним, — для всех оставалось загадкой. Но мунсиф, писарь и остальные несказанно обрадовались. Для них в кромешной тьме сверкнул лучик надежды. Недаром говорят: «Куй железо, пока горячо». И вот, собравшись однажды, отправились они к Гаварайе домой. Дом у Гаварайи огромный. Вокруг него обширный двор, позади — стог сена, телятник, деревья, кусты. А дальше начинались поля. Постепенно расширяя маленький домишко тетки, Гаварайя отгрохал настоящие хоромы!
Странный какой-то этот дом, в нем не слышно ни шума, ни гама. Здесь стоит гробовая тишина. Ходили слухи, что по ночам из комнаты в комнату шныряют на кривых ногах демоны, прячась днем на чердаке и по темным углам. Посетители — люди известные, влиятельные и, надо думать, не робкие, — переступив порог этого дома, испытали, по правде говоря, смутную тревогу. Гаварайя сидел с закрытыми глазами, прислонившись к стене. Его мощная грудь и широкие плечи были изрыты глубокими оспинами. На звук шагов Гаварайя открыл покрасневшие, как у пьяницы, глаза. Авадхани, мунсиф, писарь и еще кое-кто из почтенных людей присели на скамью поблизости от Гаварайи. Тот посмотрел на них вопросительно. Первым заговорил писарь.
— Да, Гаварайя, с чего бы этой беде приключиться? По натуре ты человек не зловредный. Поверь, мы в душе пожалели тебя, когда узнали…
Гаварайя все так же молча смотрел на гостей. Они продолжали расхваливать хозяина, вспоминали о том, что он свои обязанности всегда выполнял вовремя — касалось ли это уплаты налогов, расчетов ли с поденщиками. Вон батраку Суббайе Гаварайя еще до конца года, говорят, отмерил зерна.
— Суббайя не нахвалится: хозяин, мол, у нас большой души человек, — вставил слово мунсиф.
Гаварайя продолжал молчать.
— А еще вот что я тебе скажу, дорогой Гаварайя, — неторопливо, с важным видом и вместе с тем как-то снисходительно и мягко заговорил известный своим красноречием Авадхани. — Видишь ли, Гаварайя, без божьей помощи никому не дано благополучно пересечь океан жизни. Ты вот добился успеха, разбогател. Но взять хотя бы твою торговлю. Согласно шастрам[74], выходит, что ты нарушаешь все предписания религии. Конечно, в век калиюги[75] и с шастрами не считаются; люди теперь совсем распустились. Одно точно известно: кто не забывает господа бога, у того все трудности в жизни рассеиваются как дым. Богу ведь немного нужно. Только чтоб его не забывали…
Гости торжествующе улыбнулись. Гаварайя слушал, хотя и помалкивал, — по всей видимости, стена дала трещину. Исподволь можно еще его переделать. Все поднялись. Попрощались. Но Гаварайя сидел, словно каменное изваяние, и смотрел невидящими глазами.
Прошел год. Писарь, мунсиф и другие продолжали время от времени наведываться к Гаварайе, вели его с собой то в храм, то на представление. В деревне люди стали здороваться с ним на улице. Он же ни с кем и словом не обмолвился. Как истукан сидит и в храме, и на представлении; а то вдруг подымется да уйдет. Старейшины деревни только головы поворачивают ему вслед:
— Вот нечестивец! Сущий демон! Хотя, конечно, за один год человека не переделаешь…
— Станет, станет другим, куда денется? — отвечал обычно Авадхани. — Только подождать нам еще немного придется.
Ограда храма вот-вот рухнет. Чтобы заново переложить эту стену, потребуется самое малое тысяч двадцать пять. А таких денег никто, кроме Гаварайи, дать не сможет. Гаварайя за один этот год положил в карман огромную сумму. Продолжая торговать кожами, он скупил еще и три четверти акций городской маслобойни. Всей деревне на зависть он на одном арахисовом масле отхватил тысяч сто. Полагая, что в этом Гаварайе помогла зародившаяся в нем любовь к богу, почтенные люди деревни под разными предлогами
