и тяжелых подростковых историй.
Но стоило вернуться домой, в тишину пустой квартиры, как они накатывали с новой силой, тяжелые, словно мокрый песок.
Первый вечер после разрыва прошел в каком-то тумане.
Я сидела на диване, обнимая подушку, которая еще пахла его одеколоном — резким, с нотами кедра. Слезы текли сами собой, пока я листала старые фото на телефоне.
Наши улыбки на пляже в Турции, где Марк обгорел до цвета вареного рака, но все равно хохотал, обнимая меня за плечи.
Селфи в кафе, где мы делили одну порцию тирамису. Тогда мы фотографировались постоянно, ловили каждый момент.
Но последние несколько лет все изменилось. На всех снимках Тася, закатывала глаза или демонстративно отворачивалась.
Я листала дальше, и в груди сжималось от мысли: Когда мы перестали быть счастливыми?
На второй день я взялась за разбор его вещей. Это было как ритуал изгнания. Каждая мелочь — от застиранной футболки с логотипом его любимой рок-группы до брелка в виде крошечного мотоцикла, который он купил на каком-то фестивале, — отзывалась в сердце тупой болью.
Я аккуратно складывала все в коробки, будто прощалась с кусочками нашей общей жизни.
Шесть огромных коробок. Шесть лет, уложенных в картон. Они громоздились в гостиной, словно молчаливые свидетели моего решения.
Это нужно, чтобы начать заново, — твердила я себе, но пальцы дрожали, когда я заклеивала последнюю коробку скотчем.
Разговаривать с Марком не хотелось.
Голос его, спокойный и чуть хрипловатый, мог снова сбить меня с толку.
Поэтому я написала сообщение, короткое и деловое:
«Вещи собраны. Куда отправить?»
Пока он читал и набирал ответ, я открыла контакты в телефоне и переименовала «Любимый» на «Марк».
Простое действие, но от него защипало в глазах.
Вот и все. Теперь он просто Марк.
Ответ пришел быстро, хоть и заставил понервничать:
«Я пришлю грузчиков. Когда тебе удобно будет их принять? Там много?»
«Шесть коробок. Вечером буду дома.»
«Тогда к семи.»
Грузчиков? — мысль кольнула, как игла. Он даже не приедет сам.
У него ведь все еще есть ключи, он мог бы зайти, посмотреть мне в глаза, сказать хоть что-то.
Но нет.
Это к лучшему, — уговаривала я себя, стоя у окна и глядя на серую улицу, где мокрый асфальт блестел под фонарями. Но внутри все равно ворочалось что-то неприятное, липкое.
Неужели он даже не попробует меня вернуть?
Я знала, что не поддамся на его уговоры, не вернусь. Но полное отсутствие попыток ранило.
Он уже начал новую жизнь, не оборачиваясь. А я?
К семи подъезжает фургон. Двое крупных ребят в одинаковых синих комбинезонах молча входят в квартиру. Один, с короткой бородой, бросает на меня быстрый взгляд.
Второй, лысый и с татуировкой на шее, просто кивает и сразу берется за коробки.
Я стою в стороне, скрестив руки, и смотрю, как они выносят остатки моего прошлого.
Всё слишком быстро.
Я не успела осознать, что мы разводимся.
Не успела понять, нужна ли мне эта свобода, о которой все говорят, как о великом даре. Свобода. От чего? От него? От боли? Или от самой себя?
«Даша, всё к лучшему», — повторяю себе, как мантру, сидя на кухне с чашкой остывшего чая.
Если бы у нас было больше времени, я, возможно, простила Марка.
Проглотила бы его измену, как горькую пилюлю, и дала зелёный свет его будущим ошибкам.
И всё это только из страха остаться одной в свои сорок.
Но Северов, этот чёртов кукловод, не даёт мне времени на раздумья.
Развод оформлен с какой-то пугающей скоростью, будто он нажимает на кнопку и запускает машину.
Почему он так торопится?
Неужели из-за земли?
Северов не бедствует, любит щеголять дорогими часами и заказывать вино, название которого я даже выговорить не могу.
Но здание, о котором идёт речь, стоит десятки миллионов, если не больше.
Неужели он манипулировал мной ради этого? От этой мысли становится тошно, словно я проглотила что-то испорченное. Может поэтому последние дни я подсознательно его избегала, игнорировала букеты цветов и приглашения на ужин.
Более поздним вечером, перед сном когда я собираюсь налить себе бокал вина — красного, терпкого, чтобы заглушить внутренний ад, — телефон брякает сообщением.
Савва.
Его имя на экране вызывает лёгкое удивление.
Он не писал несколько дней, будто выжидал, пока я официально стану свободной.
«Можно тебя поздравить?»
Я невольно улыбаюсь. Поздравить с разводом?
Серьёзно?
Но в его словах есть что-то лёгкое, почти игривое, что на секунду выдергивает меня из болота самокопания.
Пообщаться с ним не помешает.
Иначе я точно утону в жалости к себе и в мыслях, что стала пешкой в чьей-то игре.
«Можно даже позвать меня отметить. Не каждый день празднуешь развод».
«Я надеялся, что ты согласишься. Карета подана».
Я открываю рот от удивления, подхожу к окну и выглядываю на улицу.
Там, под тусклым светом фонаря, стоит Савва, небрежно помахивая мотоциклетным шлемом. Высокий, в кожаной куртке, с этой своей наглой улыбкой, от которой даже на расстоянии сердце ёкает.
Волнение пробегает по телу, от макушки до кончиков пальцев, и дело не только в нём — хотя, чёрт возьми, даже отсюда он выглядит чертовски хорошо.
Дело в воспоминаниях.
В том, как мы мчались по ночной трассе, ветер бил в лицо, а я, вцепившись в его спину, чувствовала себя живой, настоящей, будто сбрасывая с плеч годы рутины.
Это захватывает.
И я хочу повторить.
Глава 56.1
йй
Глава 57.
«Десять минут», — пишу я, бросая телефон на диван.
В ванной быстро надеваю спортивный костюм — чёрные легинсы и толстовку с капюшоном. Задерживаюсь у зеркала, разглядывая себя чуть дольше, чем нужно. Не выгляжу ли я нелепо с такой задницей на байке?
В прошлый раз всё проходит отлично, и в темноте, поди, никто ничего не разглядит.
Трясу головой, отгоняя глупые мысли, и хватаю кроссовки.
Спускаюсь на улицу и вижу Савву у мотоцикла.
Он стоит, облокотившись на сиденье, лениво перекатывая шлем в руках.
Свет фонаря падает на его лицо, высвечивая разбитую губу — свежую, с корочкой запёкшейся крови.
Где он успел подраться?
Савва из тех, кто всегда выглядит так, будто только что вышел из какой-то передряги, но при этом умудряется оставаться красивым как чёрт.
Его светлые волосы чуть растрепаны, а в глазах пляшут искры — то ли от света фонаря, то ли от предвкушения.
— Ну что, готова к новой главе?
