… Самое страшное — это не приближение конца, которое Ар вынужден был смотреть раз за разом, а отцовский голос. И глаза Вела, исчезающего в густом чёрном дыму, оборвавшийся хрипом крик… Отцовское проклятье тот, кто был Гартом, и не запомнил.
Элге проснулась от тянущего беспокойства и, вынырнув из тихого сна, долго прислушивалась к ночным звукам в тёмной комнате. Там, за ширмой и тонкой преградой полога, метался и хрипел сквозь зубы в своей постели маг. Девушка села, смахнула упавшие на лицо пряди. Да, так и есть: похоже, снится что-то неприятное. Она тихо выскользнула из-под одеяла, накинула длинное платье с запахом, бесшумно отодвинула двойную ткань. Ар видел не просто неприятный сон — самый настоящий кошмар, судя по звукам, вылетавшим из его горла. Яростное и бессильное мычание — ни слова не разобрать. Элге зажгла самый маленький светильник, моргнула, привыкая к свету: сбитое одеяло, блестящее от пота лицо, судорожно сжатые кулаки.
С колотящимся в горле сердцем она приблизилась к изголовью и осторожно погладила его плечо.
— Ар… Проснись, Ар! Слышишь?
Стон прервался, и в тот же миг перед её лицом возник пляшущий алый огонь размером с мужской кулак, готовый вот- вот сорваться с размахнувшейся в броске ладони. И перекошенное лицо, невидящий взгляд. Элге вскрикнула и откинулась назад. Алое пламя погасло с шипением, словно захлебнувшееся плевком воды. Щелчок пальцев — над встрёпанной темноволосой головой зажёгся ещё один светильник.
Выглядел маг ужасно, дышал тяжело, воздух со свистом и хрипами выталкивался из лёгких.
— Извини, ты кричал во сне, я решила тебя разбудить, — пробормотала Элге.
Ар с силой провел рукой по лицу, желая стереть отголоски привидевшегося ужаса. Хорошо бы заодно и видение рыжей девицы, сидящей в его постели, стереть так же, обыкновенным движением руки. Но она вот она — на расстоянии локтя, простоволосая, сжавшаяся в комочек, и на лице написана жалость во всей своей красе. Невыносимая жалость, позор для мужчины, позор для воина, которым он когда — то был.
Маг сделал попытку выбраться из постели. Теперь не уснёт, проверено. До рассвета долго, но ему не так уж нужен свет, можно пройтись и в ночи. Нужно на воздух, побродить вдоль озера или просто попрыгать немного с деревянными палками — размять мышцы, прогнать остатки липкого кошмара. И, самое главное — сделать вид, что всё в порядке.
Не успел.
Девчонка забралась с ногами в кровать, придвинулась совсем близко. И, пока отшельник не сбежал от кошмара и её сочувствующих глаз, положила свою ладонь на его предплечье.
— Сейчас пройдёт, — негромко, ласково заговорила она, тихонько толкая его обратно на подушки. — Это сейчас пройдёт, надо совсем чуть-чуть подождать. Это просто сон, всего лишь сон…
Всё, что он только что пережил, обрушилось на неё, словно смотрела кошмар вместе с ним. Боль. Отчаяние и безнадёжность. Омерзение и ненависть. Звериную тоску и отголоски пережитого страха, всеобъемлющего ужаса, которому Ар противостоял один на один, отказываясь разделить борьбу с кем-то ещё.
— Элге, не нужно, — начал было он, но не вырываясь из-под её маленькой руки.
— Кошмар не смотрит на уровень силы того, к кому приходит. На само её наличие не смотрит, ему всё равно, кого терзать. Ты сильный, ты очень сильный, и никакой кошмар не сделает тебя слабым и беспомощным. А принять обыкновенное человеческое участие — не стыдно.
Маг смотрел на неё исподлобья; растрёпанные волосы упали в беспорядке на лоб, закрывая часть лица, делая его облик почти нормальным. Её поглаживающая ладонь обжигала кожу. Так близко.
— Ложись, — мягко велела Элге и повторно надавила на его предплечье. — Просто ложись, а я… посижу с тобой. Ничего унизительного в этом нет. Ну же, давай. Я просто посижу, а ты успокоишься и уснёшь. Это всего лишь сон, и он уже ушёл. Только сон… он не вернётся, тебе не надо от него бегать. Мы его не пропустим, ему здесь не место. Всё хорошо, просто лежи. Я поправлю тут…всё в порядке. Вот так…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Пока она говорила, мягким, убаюкивающим голосом, Ар смотрел на неё, не отрываясь, и стыдливой неловкости почти не чувствовал. Элге расправила вокруг него складки простыни, взбила подушку, заставив его приподняться, натянула сбитое к ногам одеяло. В её действиях не было ничего, заставившего бы его ощутить себя беспомощным мальчишкой, а бережным движениям и нечаянной заботе хотелось уступить. И он остался лежать, особенно когда девичья ладонь, помедлив, всё же легла на его висок и тонкие пальцы убрали с лица лохматые пряди. Поглаживающими движениями Элге продолжала перебирать его волосы, бормоча что-то успокаивающее и уютное.
— Попробуй уснуть, Ар. Никакой кошмар тебя больше не тронет, обещаю.
— Защитница, — фыркнул он.
Едва заметная улыбка тронула её губы.
— Хочешь, спою колыбельную?
Он собрался было от души возмутиться: какая ещё колыбельная! Но Элге подтянула к себе мягкий густой мех и завернулась в него, спрятав озябшие узкие ступни. Нашла и легонько сжала его ладонь, поглаживая основание большого пальца, и Ар выдавил слабую улыбку в ответ. Удивительно, но её близость и впрямь почти полностью изгнала обрывки недавнего кошмара; он повернул кисть и легонько сжал пальцами её запястье.
Элге устроилась практически у него под боком, нечаянно окутав тонким гиацинтовым ароматом, несколько мгновений собиралась с духом, а потом в тёмной сонной комнате зазвучал её негромкий мелодичный голос, и Ар понял, что ничего не знает о колыбельных.
— Ложится ночь луне на плечи,
Как тёплый пуховой платок.
Пойми: не время раны лечит,
И не вина глоток.
Ты обескровлен, изувечен,
Ты отдал жизнь и силы впрок…
Пойми: не слёзы раны лечат,
Хотя и слёзы не порок.
Смотрятся в окна боли, спят на крылечке страхи,
Ждут, что ты сложишь голову к ним на плахе.
Злые кошмары стучат кулаком по крыше.
Тише, всё это пройдёт до рассвета, тише.
Ар повернулся на бок, чтобы лучше видеть её и придержал ладонь, когда она попыталась убрать руку. Элге пела незнакомую ему балладу, наверное, из новых. Небыструю, тягучую, как медовая карамель, а высокий в обычной речи голос, звучавший хрустальным ручейком, в пении приобрёл глубину, в которую хотелось окунуться с головой, чтобы утонуть и не выплыть.
— Так волк, охотничьего лука
Не избежав в пылу охот,
Пугается любого звука,
Зажав кровоточащий бок.
Так неудачливый охотник,
Моля богов, идёт опять…
Но боги скажут: не сегодня.
Иди домой, ложись в кровать.
Смотрятся в окна боли, спят на крылечке страхи,
Ждут, что ты сложишь голову к ним на плахе.
Злые кошмары стучат кулаком по крыше.
Тише, всё это пройдёт до рассвета, тише.
— У неба утром заалеет
Кусочек облачной щеки,
И запах липовой аллеи
Прогонит смрад ночной тоски.
И ты пойдёшь ветрам навстречу,
Открой глаза и не стыдись,
Знай: одиночество не лечит,
А лечит жизнь.
Можно погладить боли, в тёплое спрятать страхи,
Рвущиеся на волю, крошечные, как птахи.
Злые тревоги ставни в ночи качают,
Лижут босые ноги, просят тепла и чая…
Она пела и рассеянно водила пальцем по его руке. Давно ему не было так хорошо. Спокойно, на удивление комфортно и хорошо. Слушал бы и слушал. Вот только сотни крошечных иголочек кололи кожу губ — невыносимо хотелось поцеловать рыжую травницу, такую близкую сейчас. Ар пошевелился в попытке найти более удобное положение, и Элге аккуратно вытащила пальцы из его руки. Эхо плавной, неторопливой мелодии бродило в темноте, переставшей быть колючей и угрожающей: она, как и баллада в исполнении девушки, приобрела мягкость и певучесть.
— У тебя приятный голос, — признал Ар, разглядывая её слегка подсвеченное лицо.
