«Нет, – подумала она, – зная, что стихотворения Джереми наконец-то в безопасности, я буду лучше спать».
Она положила ящик в тайник и поправила коврик, прикрывавший заветный камень.
– Стоп… о, Боже, что это? Роман? – Эннабел услышала, как скрипят ступеньки лестницы.
Кто-то поднимался наверх. Улыбаясь, Эннабел встала на ноги и с игривым укором на губах направилась к двери.
– Роман, ты чересчур настойчив. Ведь мы договорились, что проведем ночь зав…
Слова застряли у нее в горле, когда дверь распахнулась и на пороге появился Моррис Келлер. В дверном проеме его фигура выглядела еще более угрожающей.
– Я не вовремя? – спросил он, зловеще улыбаясь.
– Доктор Келлер! Я уже ложусь спать. Извините, что не встретилась с вами в городе сегодня, но ваша секретарша сказала, что вы заняты и…
Он вошел в комнату и закрыл за собой дверь.
– Бернис – такая же дура, как и вы! Где они?
– Бернис? Роман? Ну, я думаю, что они…
– Рукописи. Я знаю, вы взяли их. Я видел, как вы внесли их сюда перед отъездом вашего друга. Вы умно поступили, оставив в сейфе чистую бумагу, но сглупили, когда обратились к моей секретарше с просьбой достать ключ от кабинета. Она легко сделала слепок моего ключа на воске, но не догадалась вытереть его. – На лице Келлера появилась жуткая улыбка. – Я сам несколько раз делал это, так что меня не проведешь.
– Хорошо, я признаю, что взяла рукописи. Мы можем заключить сделку, так как оба понимаем, что все кончилось. Ваша академическая карьера не пострадает, если вы публично признаете, что ваш предок Ньютон Фенмор не является автором сенсационных произведений, под которыми стоит его имя.
– А почему я должен делать это? Только потому, что у одной глупой аспирантки разыгралась фантазия, и она придумала, что эти стихи были написаны каким-то неизвестным поэтом, о котором никто не слышал?
С каждым шагом Келлер приближался к Эннабел, и девушка отступала назад.
– Нет. Потому, что у меня есть рукописи и доказательства того, что и вы, и ваш предок – мошенники.
– Доказательства? Я узнал, что эксперт больше никогда не видел этих рукописей после того, как я приносил их на проверку. А ведь, кажется, я давал вам его фамилию и телефон.
– Не надо ходить к сообщнику лиса, чтобы выяснить, кто таскает яйца из курятника, – повторила Эннабел понравившуюся ей шутку Романа. – Я отнесла рукописи к независимому эксперту, который готов поклясться, что они фальшивые. Зачем, доктор Келлер? Зачем вы рискуете своим добрым именем, своей репутацией ученого? Почему вы так пытаетесь увековечить ложь о том, что ваш предок был великим поэтом?
– Почему? Ты, юная всезнайка, приехавшая сюда со своим бесстыдным американским нахальством, ведешь себя так, словно знаешь, как подобает вести себя ученому, а сама только и пытаешься опозорить меня всякий раз. – Эннабел со страхом смотрела на Келлера.
Его глаза пылали дьявольским огнем, из уголков усмехающегося рта текла слюна.
– Все, что я имею сейчас, я получил не благодаря унизительной стипендии. Все мои высокие звания мне присуждали не потому, что я лизал задницы. Стиснув зубы, я боролся, сражался, добивался моего теперешнего положения. Если ты думаешь, что я позволю такой правдолюбивой дуре, как ты, разрушить все, что я сделал, погубить мой авторитет, значит, ты совершенно не знаешь жизни, и тебе придется еще многому научиться.
– Доктор Келлер, пожалуйста, подумайте о том, что говорите. Я не единственная, кто знает о рукописях. Инспектор из Скотленд-ярда готов дать показания и засвидетельствовать, что Фенмор не может быть автором этих произведений.
– Ты начиталась Агаты Кристи, моя дорогая. Я знаю, что ты использовала мою секретаршу и своего любовника для того, чтобы устроить этот шум и привлечь к себе внимание в академических кругах, но без рукописей ты – ноль, ничто.
– Но у меня есть рукописи, доктор Келлер, – тихо произнесла Эннабел.
Он снова улыбнулся своей ужасной улыбкой. «Возможно, ненормальность Фелиции была вызвана не венерической болезнью, а передавалась в семье из поколения в поколение», – внезапно подумала Эннабел.
– Да, у тебя есть рукописи, – он оглядел комнату. – Замечательное место! После того, как Шеффилд и твой любимый поэт были повешены за государственную измену, мой предок устроил в башне свой кабинет. Ты чувствуешь историю, которая словно впиталась в ее стены?
– Доктор, это не относится к делу. Я дала вам возможность открыть обман и продолжать научную работу, но, если вы отказываетесь, я буду вынуждена действовать по-другому.
– Рукописи… – казалось, Келлер не слышал ее.
Он внимательно изучал комнату. Эннабел заставляла себя смотреть на него, а не на тайник, который он хотел найти.
– Конечно, они здесь, – бормотал он. – Я чувствую это. Камни старинных дедовских построек пропитаны человеческой кровью и страданиями, правда?
Эннабел попыталась пробраться к двери.
– На твоем месте я не стал бы делать этого, – резко остановил ее Келлер.
Эннабел все время смотрела на его руку, которую он постоянно держал в кармане своей куртки, и вот теперь Келлер вытащил ее, и девушка увидела зловещего вида крупнокалиберный пистолет.
– Некрасиво уходить в середине беседы.
– Доктор Келлер, на свете нет таких вещей, ради которых стоило бы идти в тюрьму. Вы можете начать все заново, сделать себе имя не на обмане.
– Мне нравится здесь, – сказал он жестким голосом. – Жаль, что ты не хочешь вернуть мне документы, как хорошая девочка. Но все равно я уничтожил бы их, раз уж вы сунули нос в мои дела, – он наставил на девушку пистолет. – Отойди от двери, моя дорогая, не испытывай мое терпение.
Он жестом показал, чтобы Эннабел прошла к дивану у окна.
– Что вы собираетесь делать?
– Собираюсь разрешить тебе сопровождать драгоценные рукописи твоего любимого Джереми в дантовский ад. – Эннабел задрожала от его улыбки, которая через секунду превратилась в высокий смех, почти визг. – Прощай, красавица. Жаль, что ты не считала меня привлекательным. Многие из моих аспиранток находили меня очень симпатичным мужчиной, особенно во время наших дополнительных занятий, за которые, конечно, я не брал с них плату. – И снова маниакальный смех…
Келлер открыл крышку дивана и приказал девушке забраться внутрь. Звук опустившейся крышки и задвинувшейся защелки напоминал стук опускающейся крышки гроба. Боже, сколько времени осталось ждать до утра, когда придет Роман? Ее клаустрофобия[43] носила случайный характер, и Эннабел молилась, чтобы эта коварная болезнь не проявилась именно сейчас.
Келлер все еще был в комнате. Эннабел слышала его шаги. Что он делает? Он не найдет рукописи, в этом она была уверена, но почему он не уходит? Что он имел в виду, когда говорил, что «уничтожит» бумаги?
