буду ждать нашей новой встречи, но не сделаю к тебе шага. То, о чем ты просишь — это правильно, и я подчиняюсь. Настанет время, когда мальчики успокоятся и дадут мне возможность объясниться. А потом настанет и наше с тобой время. Но знай, любимая, что каждый раз, когда я буду с тобой здороваться, я буду говорить о том, как сильно тебя люблю.
Мама опять всхлипывает и кивает пару раз.
— А когда я отвечу тебе, я скажу, что я тоже.
Позади раздается громкий всхлип, и мы резко поворачиваемся. Вита вытирает глаза платочком и отмахивается.
— Боже, это просто идеально для какой-нибудь мелодрамы!
Блядь.
Медленно поворачиваюсь на родителей, которые, конечно, тоже все слышали.
Нас спалили.
На будущее: если в разведку позовут, никакой, блин, Виты!
Закатываю глаза и складываю руки на груди, пристально глядя на отца. Я не могу сказать, что остался равнодушным к их разговору, но все еще не позволяю теплоте слишком сильно затопить мое сердце.
Хотя оно все равно поддается.
Все-таки поддается.
Потому что я начал забывать, почему все вокруг считают моих родителей — идеальной парой, но вот почему. Они действительно идеальная пара.
Дверь гелика открывается, и мама первая вылезает на улицу, испуганно глядя на меня.
— Егор, это не то, что ты…
— Полина, иди домой, — раздается серьезный голос отца.
Он тоже открывает дверь и выходит на улицу, а потом делает на меня шаг. Папа выше меня. На полголовы точно, но я не отступаю. Да и не боюсь я его. У нас не такой отец, которого надо бояться. Пока моим друзьям хотя бы раз не прилетало от их отцов, мой же отличался другим подходом к воспитанию. Даже Тиму за все его проделки не доставалось — он предпочитает вести диалог. От него потом все равно с красными ушами ходишь, но это ведь показатель? Отец умеет встряхнуть. Он умеет задавить взглядом и разъяснить, что было не так. Зачем. Почему так нельзя. Почему ты неправ, и как надо было, чтобы быть правым.
Он — бизнесмен. Блядский «биг босс», так ведь было? Он умеет вести переговоры, давить и довлеть. Он знает, как преподать уроки без физического наказания, но зато потом у тебя все желание отбивает жестить.
Я тоже считал себя дипломатом. Человеком, который понимает, что ничего агрессией и кулаками не добьешься, разве что злость свою выльешь, но…мне сейчас только этого и хочется.
Ударить его со всей дури! За все, что он сделал. За то, что притащил в наш дом такую грязь! Как ты мог?!
Кажется, он все понимает. Секунду мы играем «в дуэль на острых взглядах», а потом он отводит свой на маму и кивает.
— Иди домой, Поль. Мы поговорим с парнями. А ты… — вдруг его губы трогает мальчишеская ухмылка, и он добавляет, — Сделай чай.
Мама моментально застывает. А потом из нее, как по щелчку пальцев, уходят все слезы и страх. На место им становится возмущение, злость и…азарт? Жизнь? Ее щечки розовеют, сама она щурится, медленно поворачивает голову на отца и шипит.
— Так, значит?
Папа улыбается шире. Не очень понимаю, что за приколы такие, а когда бросаю взгляд на Тима, он тоже плавает. Отец же кивает и указывает подбородком на подъезд.
— Иди, Поль. Мы справимся.
Еще мгновение она стоит, но потом фыркает, нос задирает, как не делала уже давно и направляется к нам. Она проходит между мной и Тимом и задевает нас пальчиками. Дарит нам обоим взгляд, полный нежности, а потом уходит.
Мы молча смотрим на отца, в основном потому, что он пока на нас не смотрит в ответ. Он следит за ней. Следит так, как следил всегда. Провожает ее, как свое солнце, и еле слышно шепчет:
— Обернись, обернись, обернись…
У меня сердце исходит на бег. Я смотрю на маму и…черт, тоже прошу, чтобы она обернулась. Не знаю зачем. Не для него точно. Просто так.
Мама гордо следует до двери в парадную, но прежде чем зайти, замирает, а потом…оборачивается. Ее глаза горят так, что я вижу это на расстоянии. Дыхание замирает. Она слегка улыбается…так по-озорному, как не улыбалась много лет. А сейчас делает.
Для него…
Выставляет средний палец, отчего отец тихо усмехается. Слегка дергает плечиком и пропадает в здании нашего нового дома.
Мы с Тимом переглядываемся.
Знаю, о чем он подумал.
Она вернулась.
Вернулась…
И больше не будет женщины, которая крутится вокруг приемов, как будто они — центр ее вселенной. Она снова с нами. Благодаря ему…
Я шумно выдыхаю и смотрю на отца. Он отрывается от двери и отвечает на мой взгляд, и так бесит! Снова готовый принять любой расклад. Снова спокойный. Снова…а я…я секунду назад мечтал разбить ему лицо за все, что он сделал, но больше во мне нет той ярости.
Я просто…я ненавижу его, но... не знаю, как это объяснить. Я не знаю…
— Хочешь ударить меня? — тихо спрашивает он, я выплевываю.
— Да.
Вру. Если бы хотел, ударил бы, но этого больше нет. Я не знаю, какого хрена это было…все это! Но он сделал что-то с ней. Он ее вернул. Поэтому я больше не фонтанирую яростью, и это ничего не значит. Не значит. Не значит…
— Тогда бей. Если тебе станет легче.
Сжимаю кулаки.
— Какая же ты сволочь, блядь.
Он кивает.
— Да.
— Да? Это все, что ты скажешь?
— А ты ждешь, что я буду оправдываться? Нет, не буду.
Не знаю, чего я от тебя жду. Я хочу понять, зачем?! Зачем ты все это сделал?! ЗАЧЕМ?!
И поступлю ли я однажды так же?…
— Хорош мужик. Наворотил дел, лапши навешал…
— Я не вешал никому лапши.
— Ты врешь! — завожусь снова, делаю на него шаг и выплевываю в лицо, — Ты врешь…это твоя суть.
— Нет, и ты это знаешь.
— Я думал, что знаю тебя! Но это не так!
— Так. Поэтому я не оправдываюсь. Я знаю, что сделал, и это была моя очень большая ошибка. Я не должен был…
— Связываться с шалавой?!
— И втягивать вас в наши с вашей мамой отношения. Да.
— Да какие отношения?! Ты ей изменял!
— Наверно.
— Наверно?!
Отец выдыхает и кивает.
— Я не касался Лолы, но я ходил с ней на свидания.
Это больно. Не знаю, иррациональное чувство
