Явился, как ни странно, змей.
Из отверстия в стене он выдавливался, словно зубная паста из тюбика. Гость был тонким, длинным и пёстрым, словно верёвка, которой древнегреческие гетеры подвязывали свои сандалии (недаром ведь знаменитый поэт Анакреонт сожалел в своих стихах о том, что преклонный возраст не позволяет ему забавляться с “пёстрообутыми девами”).
Ошарашенный Темняк не сразу понял, что видит Хозяина (или Хозяйку), которым дверью могла служить самая малая щелочка. В следующий момент родилась надежда — а вдруг это Стервоза, прибывшая ему на выручку.
Впрочем, сию надежду можно было смело причислить к разряду мертворождённых. Стервоза, исстрадавшаяся по своему любимцу, обязательно кинулась бы к нему. Да и не знает она ещё о случившемся. С момента потасовки не прошло ещё, наверное, и двух часов.
Чужой Хозяин быстро принял более подобающую для себя мешкообразную форму и расположился возле стены, прямо напротив Темняка.
Тот на всякий случай произнес:
— Доброго здоровьица! Погодка-то нынче какая! Прямо загляденье.
По телу Хозяина, которого Темняк тут же нарёк Шишкой (эта кличка одинаково подходила и к мужскому, и к женскому полу), снизу вверх потекло сияние, медленно растворявшееся в воздухе. Возможно, это означало интерес, возможно — вопрос, возможно — чёрт знает что.
— Не обучены мы вашему языку, — Темняк картинно развел руками. — Мы супротив вас — черви безмозглые. Рыбы немые. А вот вам самим, таким умным да могучим, не мешало бы понимать нас. Или слабо?
Мерцание света, обтекавшего Шишку, усилилось, а затем сияющий кокон отплыл в сторону. Сейчас он ничем не отличался от светоносных призраков, которые Темняк уже видел в покоях Стервозы.
Пока он никак не мог вникнуть в суть происходящего и даже не знал, в какую сторону смотреть — на сверхразумную тварь, из бесформенного мешка превратившуюся в почти правильный конус, или на световой столб, пульсирующий с частотой, недоступной человеческому восприятию.
Между тем с головой у него происходило что-то неладное. Сознание, устойчивое, как никогда (считай, почти сутки ничего хмельного во рту не держал), вдруг плавно уходило из-под контроля, как это бывает в очень-очень крепком подпитии, и тут же, словно маятник, возвращалось назад, но уже как бы залапанное чужими пальцами.
Создавалось впечатление, что Шишка подбирает к его душе отмычки, но все они по какой-то причине не подходят — то ли взломщик неумелый, то ли замки чересчур хитрые.
Тем не менее эти попытки продолжались, и Темняк даже подумал, что в конечном итоге они направлены не против него, а против Стервозы. Сам же он попал в эту переделку чисто случайно, на правах любимой собачки врага.
Он — оружие мести, низкой мести, и потому судьба его незавидна. Но замучить чужую собачку — мало. Надо заразить её бешенством или напугать до такой степени, чтобы, вернувшись домой, она искусала свою владелицу. А бедная Стервоза даже и не знает, какие подкопы под неё ведутся!
Занятый этими невеселыми мыслями, Темняк не сразу заметил, что беспорядочное мельтешение света сложилось в смутную, расплывчатую картинку — Стервоза, лежащая среди мусора. Именно такой он увидел её в первый раз и запомнил навсегда.
— Есть контакт, — сквозь зубы процедил Тем-няк. — Но пока это не диалог, а скорее монолог. Я бы даже сказал, чистосердечное признание.
И тут же одна картинка сменилась другой, ещё более смутной. Темняк даже не сразу сообразил, что это сцена допроса в застенке храма Трипты Законоблю-стительницы, когда он под угрозой снятия кожи чистосердечно признался во множестве несовершённых преступлений.
— Надо же! — удивился Темняк. — Давно дело было, а в памяти осталось. Я уже и страну не упомню, в которой это происходило… Кажется, Минзаракс. Бывшая провинция приснопамятной Куламхатской империи. Ещё то пекло!
Световой столб немедленно отреагировал и показал эпизод последнего штурма столичной цитадели, когда Темняк, озверевший после непрерывного семи-суточного сражения, сам полез на стену донжона [Донжон — отдельно стоящая башня замка, последнее прибежище осаждённых.]. Контакт и в самом деле налаживался, но какой-то странный. Темняк демонстрировал всякие казусные и трагические события, извлеченные из лабиринтов его памяти, а Шишка, как ни старалась, не могла оказать на него никакого заметного воздействия.
Сложившаяся ситуация в чем-то напоминала допрос, во время которого подследственный непрерывно несёт всякую ахинею, а следователь даже слово не может вставить.
Промучившись так с полчаса, Шишка окончательно вышла из себя — с её шкуры градом посыпались искры, а Темняка, находившегося на изрядном расстоянии, чуть ли не в бараний рог скрутило.
Затем она обернулась змеей и скрылась в стенном отверстии. Постепенно угас и световой столб. Черномазые ребята появились с некоторым опозданием, а от их былой весёлости и следа не осталось. На Темняка они посматривали настороженно, как на кусачего зверюгу.
— Пошли, — позвал один из них.
— Куда?
— Пошли, пошли! Пока на прежнее место.
— А не проще ли меня сразу в могилу закопать?
— Дурака-то не валяй! Не пойдешь сам, поведем силой. Ещё и бока намнём.
— Надо бы подумать…
Шальная мысль осенила вдруг Темняка, и он правой рукой ухватился за мочку левого уха. Однако этот в общем-то невинный жест окончательно переполнил чашу терпения черномазых.
— Хватай его, ребята! — приказал их предводитель. — Разве не видите, что он сумасшедшим прикидывается. Наверное, задумал какую-то пакость.
— Нет, нет! Это я просто пошутил, — в знак покорности Темняк вскинул вверх руки, пальцы на которых были сложены весьма странным образом — и не в кулак, и не в фигу.
Его вернули в постылое узилище, освещённое зловещими радиоактивными всполохами. Зурка спала, свернувшись калачиком прямо на сыром полу, и Темняк не стал будить её.
Похоже было, что его самые мрачные прогнозы сбываются. Возвращение сюда означало возвращение в могилу. Планы, которые поначалу связывала с ним Шишка, почему-то не осуществились, и это автоматически поставило крест на судьбе Темняка. Зурка, как говорится, шла за ним прицепным вагоном.
От горьких раздумий Темняка отвлек негромкий звук, раздавшийся в дальнем углу узилища. Кто-то осторожно скребся снаружи в стену.
Он крабом подполз к этому месту и обнаружил в стене щель, куда при желании можно было просунуть руку. С той стороны смутно угадывалось лицо человека, которого в другом месте и в другое время можно было бы принять за трубочиста.
— Ну привет, — произнес гость полушёпотом. — Что же ты так поздно открылся?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
