выброшенных на берег костях…
– А кто ее не видел?
– …полностью развитый, он будет длиной больше сотни метров. Верно, Карл?
Я кивнул.
– Но черепушка у него для такой туши маловата.
– Он достаточно умен, чтобы не попадаться в наш морозильник.
Смешки – потому что на самом деле, кроме этой каюты, не существует ничего. Внешний мир – пустая палуба, по которой выбивает дробь град. Мы откидываемся на спинки кресел и создаем облака.
– Начальница не одобряет недозволенной ловли на мушку.
– Начальница может топать на север, пока на поверхности одна шляпа не останется.
– Что она там тебе сказала?
– Что мое место, вместе с рыбьим навозом, на дне морском.
– Ты не Бегаешь?
– Я наживляю.
– Посмотрим.
– Это все, что я делаю. Если ей нужен оператор Бегунка, пусть вежливо попросит.
– Думаешь, ей придется?
– Думаю, ей придется.
– А если она попросит, ты справишься?
– Справедливый вопрос. – Я выдохнул дым. – Но ответа я не знаю.
Я бы оформил свою душу как юридическое лицо и продал сорок процентов акций за ответ. Я бы отдал пару лет жизни за ответ. Но сверхъестественные покупатели, вот беда, не выстраиваются в очередь, потому что ответа никто не знает. Допустим, когда мы доберемся до места, нам повезет, и мы отыщем себе Икки. Допустим, нам удастся его приманить и посадить на крючок. Что дальше? Если мы затащим его на палубу, выдержит Джин или сломается? Что, если она сделана из более прочного вещества, чем Дэвитс, который, бывало, охотился на акул с пневматическим пистолетом, заряженным ядовитыми дротиками? Что, если она поймает Икки, а Дэвитсу придется стоять рядом, точно статисту?
Или еще хуже – что, если она попросит Дэвитса о помощи, а тот так и останется стоять рядом, точно статист или кто-нибудь еще – скажем, дрожащее от страха воплощение Трусости?
Так уже было, когда я поднял его над восьмифутовым стальным горизонтом и увидел это длинное тело, что уходило все ниже и ниже, пока не скрывалось из виду, точно зеленый горный хребет… И эту голову. Маленькую для такого тулова, но все равно огромную. Толстую, морщинистую, с лишенными век рулетками, крутившими красное и черное еще до того, как мои предки решили попытать счастья на Новом Континенте. И раскачивавшуюся.
Свежие наркобаки были подсоединены. Нужно было вогнать в него еще одну дозу, быстро. Но меня охватил паралич.
Икки взревел так, словно Господь взял аккорд на органе Хаммонда…
И посмотрел на меня!
Не знаю, способны ли эти глаза видеть так, как наши. Сомневаюсь. Возможно, я был для него лишь серым пятном за черной скалой, а отраженное в плексигласе небо причиняло боль его зрачкам. Но он не сводил с меня взгляда. Быть может, змея на самом деле не парализует кролика; быть может, кролики просто трусливы от природы. Но Икки начал брыкаться, а я все не мог пошевелиться, зачарованный.
Таким, зачарованным всей этой силой, этими глазами, меня и нашли пятнадцать минут спустя, с чуть травмированными головой и плечами, так и не нажавшего кнопку «Инъекция».
И мне снятся эти глаза. Я хочу заглянуть в них еще раз, пусть даже поиски займут вечность. Я должен узнать, есть ли у меня внутри что-то, отличающее меня от кролика, что-то большее, чем выгравированные рефлексы и инстинкты, которые всегда рассыпаются одним и тем же образом, когда выпадает правильная комбинация.
Опустив глаза, я заметил, что у меня дрожит рука. Подняв взгляд, я заметил, что больше этого никто не замечает.
Я допил бурбон и выбил трубку. Было поздно, и ночные птицы не пели.
* * *
Я сидел и обстругивал деревяшку, свесив ноги с кормы; стружка, кружась, сыпалась в борозду нашего кильватерного следа. Три дня в море. Никаких событий.
– Ты!
– Я?
– Ты.
Волосы точно кончик радуги, глаза, аналога которым не найти в природе, прекрасные зубы.
– Привет.
– То, что ты делаешь, запрещено правилами безопасности, знаешь ли.
– Знаю. Я тревожился из-за этого все утро.
Изящный завиток взобрался по моему ножу, а потом улетел прочь. Он лег на пену, и его впахало под воду. Я смотрел на отражение Джин в своем ноже, находя в его искаженности тайное удовольствие.
– Ты меня приманиваешь? – спросила она наконец.
После чего я услышал ее смех и повернулся, зная, что это было сказано намеренно.
– Кто, я?
– Я с легкостью могу столкнуть тебя отсюда.
– Я заберусь обратно.
– И уже сам меня столкнешь – быть может, какой-нибудь темной ночью?
– Они все темны, мисс Лухарич. Нет, я лучше подарю тебе то, что вырезал.
Она села рядом со мной, и я не мог не заметить ямочки у нее на коленях. На ней были белые шорты и купальник, а кожа ее до сих пор сохранила чудовищно привлекательный инопланетный загар.
Мной чуть не овладело чувство вины оттого, что я спланировал всю эту сцену, но моя правая рука все еще скрывала от нее деревянное животное.
– Ладно, я клюну. Что ты для меня сделал?
– Секундочку. Он почти готов.
Я торжественно вручил ей собственноручно вырезанную деревянную фигурку осла. Я немного жалел об этом и сам себя чувствовал отчасти ослом, но должен был исполнить задуманное. Я всегда это делаю. Губы осла были раздвинуты в издевательской усмешке. Уши стояли торчком.
Она не улыбнулась и не нахмурилась. Просто стала его изучать.
– Очень хорошо, – сказала она наконец, – как и почти все, что ты делаешь, – и, вероятно, уместно.
– Дай-ка его сюда. – Я протянул ладонь.
Джин отдала мне осла, и я швырнул его в воду. Он промахнулся мимо пены и какое-то время качался на волнах, будто карликовый морской конек.
– Зачем ты это сделал?
– Плохая была шутка. Извини.
– Может быть, ты и прав. Может быть, в этот раз я прыгнула немного выше головы.
Я фыркнул.
– Так почему бы тебе не заняться чем-нибудь побезопаснее, очередной гонкой, например?
Она качнула своим кончиком радуги.
– Нет. Это должен быть Икки.
– Почему?
– А почему ты так хотел поймать одного из них, что выбросил на ветер целое состояние?
– По множеству причин, – ответил я. – Некий изгнанный из профессионального сообщества психоаналитик, проводивший тайные терапевтические сессии у себя в подвале, однажды сказал мне: «Мистер Дэвитс, вам следует укрепить свою маскулинность, поймав по одному экземпляру каждой рыбы, какая только водится на свете». Рыбы – очень древний символ мужественности, если ты не в курсе. Поэтому я взялся за эту задачу. Мне осталась только одна… А тебе зачем укреплять свою маскулинность?
– Незачем, – ответила она. – Я не хочу укреплять ничего, кроме «Лухарич Энтерпрайзес». Мой главный статистик однажды сказал:
