уснула.
Потом я увлек Майка шахматной партией, которая затянулась до рассвета. Разговоры ограничились несколькими «шахами», одним «матом» и одним «чертом». Поскольку Майк не умеет проигрывать, дальнейшим беседам это тоже помешало, что меня вполне устроило. Я позавтракал стейком с жареной картошкой и отправился спать.
Десять часов спустя меня растолкали, и я приподнялся на локте, отказываясь разлеплять глаза.
– Штотакоэ?
– Простите, что разбудил, – сказал один из младших матросов, – но мисс Лухарич велела вам отсоединить колебалку, чтобы мы могли плыть дальше.
Я протер один глаз кулаком, все еще решая, стоит ли отнестись к этому с юмором.
– Поднимите ее к борту. Кто угодно может ее отсоединить.
– Она уже у борта, сэр. Но мисс Лухарич сказала, что это прописано в вашем контракте, а мы должны делать все как положено.
– Как осмотрительно с ее стороны. Уверен, мой профсоюз оценит ее памятливость.
– Э-э, а еще она велела передать, чтобы вы переодели плавки, причесались, и побрились тоже. Мистер Андерсон будет вести съемку.
– Ладно. Беги; передай ей, что я скоро приду, – и спроси, не одолжит ли она мне лак для педикюра.
Не буду утруждать вас деталями. Вся процедура заняла три минуты, и я сыграл ее как положено, даже извинился, когда, поскользнувшись, влепил колебалку в белый тропический костюм Андерсона. Он улыбнулся и отряхнулся; она улыбнулась, хотя «Лухарич Комплектаколор» не сумел полностью скрыть темные круги у нее под глазами; и я улыбнулся и помахал всем нашим фанатам из страны видео. Помните, миссис Вселенная, вы тоже можете выглядеть в точности как охотница на монстров. Просто воспользуйтесь кремом для лица от «Лухарич».
Я спустился вниз и соорудил себе сэндвич с тунцом и майонезом.
* * *
Два дня, точно айсберги – мрачные, пустые, полурастаявшие, совершенно холодные, почти целиком скрытые от глаз и определенно угрожающие душевному покою – проплыли мимо, и мы с радостью оставили их позади. Я испытал кое-какие из старых угрызений совести и увидел несколько тревожных снов. Потом я связался с Линией Жизни и проверил свой банковский счет.
– Собираешься за покупками? – спросил Майк, который устраивал мне звонок.
– Собираюсь домой, – ответил я.
– А?
– После этой рыбалки я выхожу из наживочного бизнеса, Майк. К дьяволу Икки! К дьяволу Венеру и «Лухарич Энтерпрайзес»! И тебя тоже к дьяволу!
Брови – вверх.
– Ты чего это вдруг?
– Я год ждал этой работенки. А теперь, оказавшись здесь, решил, что от нее воняет.
– Ты знал, на что идешь, когда на нее подписывался. Работая на продавцов крема, ты продаешь крем, чем бы ты ни занимался.
– О, меня не это гложет. Признаю, коммерческий ракурс меня раздражает, но «Десять-в-квадрате» всегда была рекламной площадкой, с самого первого своего плавания.
– А что тогда?
– Пять или шесть вещей, сложившихся воедино. Главным образом – то, что мне уже все равно. Когда-то поймать эту рыбеху было для меня важнее всего на свете, а теперь – нет. Я разорился на том, что начиналось как забава, и возжелал крови за то, чего мне это стоило. Теперь я понимаю, что, возможно, так мне было и надо. Я начинаю жалеть Икки.
– И он тебе больше не нужен?
– Я приму его, если он сдастся мирно, но не желаю рисковать своей головой, заставляя его заползти в Хопкинса.
– Я склонен полагать, что это одна из тех других четырех или пяти вещей, которые ты сложил воедино.
– Таких, как?..
Он изучал потолок.
Я зарычал.
– Ладно, но я ничего не скажу, чтобы ты не сидел довольный, что догадался.
Он, ухмыляясь:
– Она так прихорашивается не только для Икки.
– Плохо, плохо. – Я покачал головой. – Мы оба по натуре – камеры деления. Нельзя присобачить к ракете сопла с обоих концов и ждать, что она куда-то полетит, – только расплющишь то, что посередине.
– Так оно было раньше. Не мое дело, конечно…
– Повтори это еще раз – и повторишь это без зубов.
– Когда угодно, здоровяк, – он поднял взгляд, – где угодно.
– Ну так давай. Повтори!
– Ей плевать на эту чертову ящерицу, она прилетела, чтобы вытащить тебя туда, где твое место. В этом плавании наживочник – не ты.
– Пять лет – слишком долгий срок.
– Есть, должно быть, под твоей потасканной шкурой что-то такое, что вызывает симпатию, – пробормотал он, – иначе я не вел бы таких разговоров. Может, ты напоминаешь нам, людям, о какой-нибудь реально уродливой псине, которую мы жалели в детстве. Как бы то ни было, кое-кто хочет взять тебя домой и вырастить – и что-то там еще про нищих, которым меню не полагается.
– Приятель, – я хохотнул, – знаешь ли ты, что я сделаю, когда мы вернемся в Линию Жизни?
– Догадываюсь.
– Ошибаешься. Я рвану на Марс, а потом вернусь домой первым классом. Венерианское положение о банкротстве не затрагивает марсианские трасты, а у меня до сих пор есть заначка, спрятанная там, куда не добраться ни моли, ни коррупции. Я куплю себе здоровенный старый особняк у Залива, а ты, если тебе когда-нибудь понадобится работа, сможешь открывать для меня бутылки.
– Ты трус и дезертир, – прокомментировал он.
– Пускай, – признал я, – но я и о ней тоже думаю.
– Я слышал истории о вас обоих, – сказал он. – Ну да, ты мерзавец и раздолбай, а она – стерва. Это в наше время называется совместимостью. Давай, наживочник, попробуй удержать свой улов.
Я отвернулся.
– Нужна будет работенка – обращайся.
Я тихо прикрыл за собой дверь и оставил его сидеть и ждать, когда она захлопнется.
* * *
День чудовища начался, как любой другой. Через два дня после моего постыдного бегства из пустых вод я вновь спустился на глубину с наживкой. Радар ничего не показывал. Это была просто подготовка к очередной рутинной попытке.
– Доброе утро! – проорал я снаружи Бегунка и получил изнутри ответ, прежде чем нырнуть. Я обдумал слова Майка – без шума, без ярости – и, хоть и не одобрял их посыла или значения, все равно решил вести себя вежливо.
Итак – вниз, вглубь и прочь. Я отплыл следом за прилично заброшенной леской где-то на двести девяносто метров. Слева от меня горели черным змеящиеся тросы, и я последовал за их извивами из желто-зеленых вод во тьму. Мокрая ночь лежала беззвучно, и я прокладывал сквозь нее кривой путь, точно хмельная комета с хвостом впереди.
Я поймал леску, скользкую и гладкую, и начал наживлять. И тут меня обдала ледяная волна, от щиколоток до головы. Сквозняк, точно кто-то отворил подо мной огромную дверь. А меня даже вглубь утягивало не так уж быстро.
А это могло означать, что нечто движется вверх – нечто огромное, вытесняющее
