массу воды. Мне все еще не приходило в голову, что это может быть Икки. Какое-нибудь странное течение, но не Икки. Ха!
Я закончил подсоединять контакты и выдернул первую затычку, когда подо мной вырос большой скалистый черный остров…
Я резко опустил луч фонаря. Пасть была распахнута.
Я был кроликом.
Волны страха смерти катились сверху вниз. Мой желудок коллапсировал. Голова закружилась.
Оставалось одно. Только одно. И я наконец сумел это сделать. Я выдернул остальные затычки.
К этому моменту я уже мог пересчитать чешуйчатые бугорки, окаймлявшие его глаза.
Колебалка выросла, зарозовела светом… заколебалась!
Теперь фонарь. Я должен был его выключить, оставив перед Икки только наживку.
Один взгляд назад перед тем, как врубить ускорители.
Он был так близко, что свет колебалки отражался от его зубов, отражался в его глазах.
Четыре метра – и я поцеловал его блестящие челюсти двумя струями воздуха, взлетая ввысь. Теперь я не знал, преследует он меня или остановился. Я начал терять сознание, ожидая, что меня вот-вот сожрут.
Струи иссякли, и я слабо затрепыхался.
Слишком быстро – я ощутил назревающую судорогу. Включи на секунду фонарь, взмолился кролик. Всего на секунду, чтобы узнать…
Или покончить с жизнью, – ответил я. Нет, кролик, мы не мечемся перед охотниками. Останемся в темноте.
Наконец-то из зеленой воды – в желто-зеленую, а потом – на поверхность.
Я изо всех сил погреб к «Десяти-в-квадрате». Волны от раздавшегося позади взрыва подталкивали меня вперед. Мир сомкнулся вокруг, а вдалеке прокричали:
– Он жив!
Огромная тень и ударная волна. Леска тоже была жива. Страна счастливой рыбалки. Возможно, я сделал что-то не так…
Где-то сжалась Ладонь. Что есть наживка?
* * *
Несколько миллионов лет. Я помню, как начал свой путь одноклеточным организмом и мучительно превращался сначала в амфибию, а потом в воздуходыщащее создание. Откуда-то сверху, из крон, донесся голос:
– Он приходит в себя.
Я эволюционировал обратно в хомосапиенса, а затем в похмельного хомосапиенса.
– Не пытайся встать.
– Мы его поймали? – невнятно пробубнил я.
– Он еще сопротивляется, но уже на крючке. Мы думали, он тебя слопал для разминки.
– Я тоже.
– Подыши-ка вот этим и заткнись.
Воронка на лице. Хорошо. Поднимем же чаши и выпьем…
– Он был ужасно глубоко. За пределами досягаемости радара. Мы не заметили его, пока он не рванул наверх. А тогда уже было поздно.
Я начал зевать.
– Сейчас мы занесем тебя внутрь.
Я кое-как извлек нож из чехла на лодыжке.
– Попробуй – и лишишься пальца.
– Тебе нужен отдых.
– Тогда притащите еще пару одеял. Я остаюсь.
Я откинулся на спину и закрыл глаза.
* * *
Меня трясли. Мрак и холод. Прожекторы истекали желтым на палубу. Я лежал на импровизированной койке, припертой к центральному куполу. Даже закутанного в шерсть, меня трясло.
– Одиннадцать часов прошло. Ты сейчас ничего не разглядишь.
Я ощутил привкус крови.
– Выпей.
Вода. У меня было замечание, но я не смог его выговорить.
– Не спрашивай, как я себя чувствую, – прохрипел я. – Я знаю, что положено говорить дальше, но не спрашивай. Ладно?
– Ладно. Хочешь спуститься?
– Нет. Просто принеси мне куртку.
– Вот она.
– Что он делает?
– Ничего. Он глубоко, он под кайфом, но он не всплывает.
– Как давно он показывался в последний раз?
– Часа два прошло.
– Джин?
– Никого не пускает в Бегунок. Послушай, Майк говорит, чтобы ты зашел внутрь. Он у тебя за спиной, в куполе.
Я сел и обернулся. Майк смотрел на меня. Он махнул рукой; я махнул в ответ.
Я свесил ноги с койки и пару раз глубоко вздохнул. Боль в животе. Я встал и доковылял до купола.
– Как животик? – поинтересовался Майк.
Я взглянул на радар. Икки не видно. Слишком глубоко.
– Выпить найдется?
– Ага, кофе.
– Не кофе.
– Ты нездоров. А кофе – единственное, что тут дозволяется.
– Кофе – это коричневая бурда, которая обжигает желудок. У тебя заначка в нижнем ящике.
– Кружек нет. Тебе придется обойтись стаканом.
– Беда.
Он налил.
– У тебя хорошо получается. Тренируешься для той работенки?
– Какой еще работенки?
– Которую я тебе предложил…
Пятно на радаре!
– Поднимается, мэм! Поднимается! – завопил он в микрофон.
– Спасибо, Майк. У меня все под контролем, – протрещала она.
– Джин!
– Заткнись! Она занята!
– Это Карл?
– Ага, – ответил я. – Потом поговорим, – и обрубил связь.
Зачем я это сделал?
– Зачем ты это сделал?
Я не знал.
– Я не знаю.
Чертово эхо! Я встал и вышел наружу.
Ничего. Ничего.
Что-то?
«Десять-в-квадрате» качнулась! Должно быть, он развернулся, когда увидел ее дно, и снова направился вниз. По левую руку от меня – белая вода, бурлящая. Бесконечная спагеттина троса с горячим ревом уходила в чрево глубины.
Я немного постоял, потом развернулся и снова зашел внутрь.
Два часа тошноты. Четыре, теперь получше.
– Дурь пронимает его.
– Ага.
– А что насчет мисс Лухарич?
– А что насчет нее?
– Она, должно быть, полумертвая от усталости.
– Наверное.
– И что ты будешь с этим делать?
– Она подписала контракт. Она знала, что может случиться. Оно случилось.
– Я думаю, что ты можешь его вытянуть.
– Я тоже.
– И она тоже.
– Тогда пусть попросит.
Икки летаргически дрейфовал на глубине тридцати фатомов.
Я снова вышел прогуляться и чисто случайно прошел мимо Бегунка. Она на меня не смотрела.
– Карл, зайди сюда!
Глаза Пикассо, вот оно что, и заговор с целью заставить меня Бегать.
– Это приказ?
– Да… Нет! Пожалуйста.
Я вбежал внутрь и взглянул на экран. Икки поднимался.
– Толкать или тянуть?
Я врезал по кнопке «Подъем», и Икки поддался, как котенок.
– Теперь решай сама.
Он заартачился на глубине десяти фатомов.
– Повываживать его?
– Нет!
Она потащила его вверх – пять фатомов, четыре…
На двух она выдвинула плоскости, и они поймали его. Затем – грейфуны.
Крики снаружи, и жар зажигающихся ламп.
Экипаж увидел Икки.
Тот начал бороться. Джин не ослабила тросы, подняла грейфуны…
Вверх.
Еще два фута, и грейфуны запульсировали.
Крики и быстрый топот.
Огромный бобовый стебель на ветру – его шея, раскачивающаяся. Зеленые холмы его плеч росли.
– Он огромный, Карл! – воскликнула она.
А он рос и рос, и росло его беспокойство.
– Давай!
Он взглянул вниз.
Он взглянул вниз, как могло взирать вниз божество наших древнейших предков. Страх, стыд и издевательский смех зазвенели в моей голове. И в ее голове тоже?
– Давай!
Она подняла взгляд на нарождающееся землетрясение.
– Не могу!
Это должно было оказаться так чертовски просто в этот раз – теперь, когда кролик умер. Я протянул руку.
Я замер.
– Нажми сама!
– Не могу. Нажми ты. Вытяни его, Карл!
– Нет. Если это сделаю я, ты до скончания
