Который час теперь в Фивах?
* * *
Деверс смешивает нам крепкий коктейль, чего обычно не делает. Тем приятнее будут для меня эти последние мгновения, увиденные через призму его парящего воображения.
Он в странном настроении. Как будто знает, что случится в час ночи, – как будто знает, что будет, когда атом раздует свою мохнатую грудь, раскидав в стороны армию Титанов, и Средиземное море устремится окунуть свою винноцветную морду в пустую Сахару.
Но он не может этого знать, не зная обо мне, и в этот раз, когда начнется представление ужасной красоты, он будет персонажем, а не наблюдателем.
Мы оба смотрим в светло-серые глаза на раздвижной панели. Он заранее принимает аспирин, когда пьет, а это значит, что он смешает нам еще коктейль.
Но его рука… Она останавливается, не коснувшись шкафчика с лекарствами.
Обрамленные плитками и нержавеющей сталью, мы оба взираем на отражение незнакомца.
– Добрый вечер.
После десяти лет – эти два слова, и накануне последнего спектакля!
Отвечать ему его собственным голосом было бы довольно нелепо, даже если бы я был на такое способен, и, без сомнения, это напугало бы его.
Я выжидал, и он тоже.
Наконец, словно органист, я нажал на педаль и извлек аккорд из необходимых синапсов:
«Добрый вечер. Пожалуйста, не стесняйтесь и примите все-таки аспирин».
Так он и сделал. А потом поднял с полочки свой бокал.
– Надеюсь, тебе нравится мартини.
«Нравится. Очень. Пожалуйста, выпейте еще».
Он усмехнулся нам и вернулся в гостиную.
– Что ты такое? Психоз? Диббук?
«О, нет! Ничего подобного!.. Я просто зритель».
– Не помню, чтобы я продавал тебе билет.
«Нельзя сказать, чтобы вы меня приглашали, но я посчитал, что вы не станете возражать, если я буду тихо себя вести…»
– Очень порядочно с твоей стороны.
Он смешал еще мартини, а потом посмотрел на стоящий через дорогу дом. Там светились два окна, на разных этажах, точно неровно посаженные глаза.
– Не возражаешь, если я поинтересуюсь, зачем?
«Нисколько. Быть может, вы даже сумеете мне помочь. Я – странствующий эстет. Мне приходится заимствовать тела обитателей планет, которые я посещаю, – предпочтительнее тех, у кого схожие с моими интересы».
– Понятно… ты – безбилетник.
«Пожалуй, можно и так сказать. Но я пытаюсь не причинять никому неудобств. Как правило, мои носители так и не узнают о моем присутствии. Но вскоре мне придется вас покинуть, а в последние несколько лет меня терзал один вопрос… Поскольку вы догадались о моем существовании и сумели удержать себя в руках, я решил попросить вас помочь мне на него ответить».
– Ну, спрашивай. – Неожиданно он сделался злым и очень оскорбленным. Я немедленно понял причину.
* * *
«Не думайте, – сказал я ему, – что я хоть раз влиял на ваши мысли и поступки. Я всего лишь наблюдатель. Моя единственная цель – наслаждение красотой».
– Как интересно! – презрительно усмехнулся он. – И как скоро это случится?
«Что?»
– То, из-за чего ты вынужден меня покинуть?
«Ах, это…»
Я не знал, как ему ответить. Да и что это ему даст? Разве что чуть больше страданий.
– Итак?
«Мое время вышло», – сказал я ему.
– Я вижу вспышки, – сообщил он. – Песок и дым, и пылающий бейсбольный мяч.
Он был слишком чуток. Мне казалось, что я прикрыл эти мысли.
«Ну… Мир погибнет в час ночи».
– Приятно слышать. Как?
«Существует подпочвенный слой расщепляемого материала, и проект “Эдем” станет причиной его детонации. Это запустит сильнейшую цепную реакцию…»
– А ты не сумеешь как-нибудь это остановить?
«Я не знаю, как. Я не знаю, что может это остановить. Мои знания ограничены искусством и биологическими науками… Прошлой зимой вы сломали ногу, катаясь на лыжах в Вермонте. И даже не заметили этого. На такое я способен…»
– Значит, труба протрубит в полночь, – проговорил он.
«В час ночи, – поправил я, – по восточному стандартному времени».
– Что ж, тогда можно позволить себе еще один бокал, – сказал он, поглядев на часы. – Дело идет к двенадцати.
«Мой вопрос…» – Я прочистил воображаемое горло.
– Ах да, о чем ты хотел узнать?
«…Вторая составляющая реакции на трагедию. Я много раз видел, как вы испытываете ее, но не могу ее понять. Я ощущаю страх, но сострадание… сострадание всегда от меня ускользает».
* * *
– Бояться может кто угодно, – сказал он, – в этом нет ничего сложного. Но нужно уметь проникать в глубь людей – не так, как это делаешь ты, – и чувствовать все, что чувствуют они, прежде чем разлететься на осколки… чтобы показалось, что и ты сейчас разлетишься на осколки вместе с ними… и ты ни черта не можешь с этим поделать, как бы тебе этого ни хотелось… вот что такое сочувствие.
«Вот как? И страх тоже?»
– …и страх тоже. Сливаясь, они создают великий катарсис подлинной трагедии.
Он икнул.
«А трагический персонаж, к которому ты испытываешь эти чувства? Он должен быть велик и благороден, не так ли?»
– Это верно, – кивнул он, как будто я сидел напротив него, – и в последний момент, когда непреложный закон джунглей вот-вот восторжествует, он должен взглянуть на безликую маску Бога и на это краткое мгновение вознестись над требованиями своей натуры и хода событий.
Мы оба посмотрели на его часы.
– Когда ты покинешь меня?
«Минут через пятнадцать».
– Хорошо. У тебя есть время послушать музыку, пока я одеваюсь.
Он включил проигрыватель и выбрал альбом.
Я беспокойно заерзал.
«Если она не слишком длинная…»
Он взглянул на конверт.
– Пять минут восемь секунд. Я всегда считал, что это музыка для последнего часа Земли.
Он поставил пластинку на проигрыватель и опустил звукосниматель.
– Если не покажется Гавриил, сойдет и это.
Он потянулся за галстуком, а по комнате, точно раненый зверь, взбирающийся на холм, захромали первые ноты «Саэты» Майлза Дэвиса.
Он подпевал, завязывая галстук и причесываясь. Дэвис говорил сквозь лилию с медным языком, и перед нами проходила процессия: проковыляли Эдип и слепой Глостер, ведомые Антигоной и Эдгаром… Принц Гамлет отсалютовал нам шпагой и бросился вперед, а за ним неуклюже тащился чернокожий Отелло… Ипполит, облаченный в белое, и печальная герцогиня Мальфи шествовали сквозь память по тысяче сцен.
Филлип застегнул пиджак, как раз когда прозвучали последние ноты, а потом выключил проигрыватель. Бережно убрав пластинку в конверт, он поставил ее на место.
«Что вы собираетесь делать?»
– Попрощаться. Дальше по улице должна быть вечеринка, которую я не собирался посещать. Думаю, я загляну туда пропустить стаканчик. И ты тоже прощай. Кстати, – спросил он, – как тебя зовут? Мы так давно знакомы, должен же я как-то к тебе обращаться.
Он бессознательно
