вот сейчас,
как неотрывный взгляд Медузы,
приходит звук —
увековечить наши позы,
мгновение обесконечить, —
взрастить жемчужную основу
из морока морских теней, —
здесь,
где все хлоралловые звоны
встречаются с мембраной,
дробятся,
вносят корректуру.
Молчанье поспешит крушить;
вот косяки блескучих рук
разбрызжутся разрывными кругами;
а после только волны —
расходятся, поцеловавшись,
изъязвлены, удручены,
и каждая довольно холодна,
и все в забвенье.
Примечания
Стихотворение вызывает ассоциации с затоплением Атлантиды. Как сквозь зеленое стекло – аллюзия на слова «как бы сквозь тусклое стекло» из 1-го послания к Коринфянам в Новом Завете, фразу о том, что восприятие нами реальности несовершенно. В греческой мифологии у Медузы волосы – живые змеи, а ее взгляд обращает плоть в камень. Хлорал – игра слов, соединяющая хорал (традиционное одноголосное, иногда многоголосное песнопение) с кораллом (каменистое образование на рифах, формируемое выделениями морской фауны). Хлорал (совр. хлораль) – также жидкость, которую получают хлорированием ацетальдегида, но Желязны, скорее всего, намекает на хлорофилл и зеленый цвет.
Льдовековье
Сборник «Круженье – это чудо-кошка», Underwood-Miller, 1981 г.
Написано в 1955–1960 годах для сборника «Резец в небе»
Врата провидца
Рабочее название – «Лишь сердце одинокое».Fantastic, май 1963 г.
– Зачем вы это сделали? – спросил он.
– Он начинал мозолить нам глаза, – ответил человек в защитных очках, отключая резак. – Все равно он уже был ни на что не годен. Еще пара лет – и сам бы рухнул.
– И как же люди будут теперь перебираться через реку?
Человек в защитных очках взглянул на кирпично-красное лицо – на завитки водорослей, запутавшихся во встрепанных волосах… Он нажал кнопку на своем поясе и взлетел над землей.
– Как всегда, – ответил он. – На персональном летательном аппарате или на машине.
Крейн поднялся в воздух и повис рядом с ним. Медленно движущиеся машины пересекали небо над их головами. Панорама напоминала зубья огромной расчески: бесконечные шеренги темных зданий внизу; над ними кое-где, точно запутавшиеся волоски, дрожат антенны; не видно ни травы, ни голой земли. Его собеседник был таким же серым, как город.
– А где же краски? Нью-Йорк всегда был полон красок.
– Да вы настоящий ретроград. Неужели это чудовищное небо не режет вам глаза?
Крейн посмотрел вверх.
– Оно такое же голубое, как и всегда.
– Ну, как только Совет примет постановление, Служба погодного контроля сделает его куда приятнее для взгляда.
– О чем вы?
– Влагогенераторы. Мы убьем свет и цвет.
– Лишите небо синевы?
– Вот именно.
Крейн вновь взглянул на грязную змею Ист-Ривер.
– А что будет с мостом? Разве он не станет мешать кораблям?
– Кораблям? Откуда вы вообще взялись такой? Последний корабль демонтировали двести лет назад – после того, как люди решили, что речная прогулка до Стейтен-Айленда не стоит половины кредита, когда они могут перелететь туда бесплатно – и быстрее.
– И вы просто оставите мост там, куда он упал?
– Время и река о нем позаботятся, – рассмеялся человек. – А что? Хотите забрать его себе?
– Если он никому больше не нужен, заберу.
– Вперед. Он принадлежит любому, кто захочет его вывезти… Но за эти обломки много не дадут.
Он пригляделся к летевшему перед ним Крейну.
– У вас, должно быть, очень компактный летательный аппарат. Я все пытаюсь понять, где вы его носите.
– Продолжайте гадать.
– …И эта одежда, и ваша манера речи. Откуда вы прибыли?
– Я путешествовал.
– О… с внешних планет. А на Земле раньше бывали?
– Не на этой.
– Ну, наслаждайтесь видами. Она стоит путешествия.
Крейн кивнул.
* * *
– Один человек посвятил этому мосту поэму. – Он кивком указал на мост.
– Вам лучше знать. На внешних планетах что, до сих пор читают поэзию?
– Мне хотелось бы так думать. Разве здесь не осталось поэтов?
– А зачем они? Метафора – ужасно грубый описательный прием. Приятно думать, что большинство людей уже миновало тот этап развития, на котором все на что-то похоже. Предмет есть предмет. Зачем все запутывать? Жизнь – это математика.
– Рад слышать… Но как же темные места, в которых математика не работает? Неизвестные в человеческом уравнении?..
Серый человек поморщился.
– Не говорите о смерти и безумии! Мы их еще победим! – Он стиснул кулак. – Вас там во внешних мирах что, не учат вежливости? Некоторые темы в беседах поднимать неприлично.
– Но что вы с ними делаете?
Серый человек посмотрел вниз, на серый город.
– Мы несем свет во все темные углы вселенной – вот новая поэзия! Рано или поздно объяснено будет все. Мы завоевываем все природные явления силой разума.
– А можете ли вы объяснить это? – спросил Крейн, ухватив его запястье. Он прижал протестующую руку к своей груди.
Лицо человека обвисло.
– У вас не бьется сердце!
– Это, – сказал Крейн, – самое точное утверждение, на какое только способна наука. Доброго вам дня.
Он исчез.
Человек сменил курс. Он спешил в Институт умственного здоровья.
* * *
– Здравствуйте, мистер.
Старик вытащил изо рта трубку и кивнул.
– Привет.
Крейн прислонился к перилам крыльца.
– Я вижу, у вас тут растут трава и пара деревьев. – Он устремил взгляд поверх куцей лужайки и мимо двух кленов, охранявших извилистую тропинку, бежавшую вдоль реки.
– Ага. – Старик почесал нос мундштуком. – Они мне нравятся. В городе их уже не осталось. Потому я сюда и перебрался.
– И воздух здесь, кажется, чище.
– Ага. И, видит бог, так далеко на севере они небо не обесцветят!
– Верно. Я раньше бывал в этой части страны… У вас тут симпатичный кусочек реки.
– Миленький, это точно.
Старик с любопытством оглядел его.
– Странноватый у тебя видок, приятель. Ты откуда?
– Из внешних миров.
– Ясно. Бывал там пару раз. Смотреть особо не на что.
Крейн пожал плечами:
– Мне кажется, у каждого места своя красота.
– Ну да, наверное, – согласился старик.
– Послушайте, – начал Крейн, – у меня была причина сюда заглянуть. Я хотел найти кого-нибудь постарше, кого-нибудь, кто может что-то помнить о том, как все было раньше.
– Я помню, как все было лет сто сорок пять назад, может, сто пятьдесят…
– Превосходно. У меня есть для вас предложение.
Старые глаза прищурились за старыми очками.
– Какое еще предложение?
– Не хотите купить Бруклинский мост?
– Ха! Ха! Ха! – Старик затрясся, хлопая себя по бедру. По щекам у него побежали слезы. – Я лет сто не слышал этой шутки! Не думал, что кто-то ее еще помнит. А ты забавник, сынок!
