рассказе «Врата провидца».
В 1957 году стихотворение удостоилось Поэтической премии Финли Фостера Университета Западного резервного района. Хотя Желязны написал «Южный Крест» в 1957 году для сборника «Резец в небе», впервые стихи были опубликованы в поэтическом фэнзине Eridanus № 2 (весна 1966 года, под названием «Крест Карибский»). Письмо Желязны в этом фэнзине показывает, что, несмотря на премию, прежде стихотворение не публиковалось [70].
Примечания
«Южный Крест» отсылает к стихотворению Харта Крейна «Мост: Южный Крест», заимствуя оттуда образы «Безымянная Женщина Юга» и «фосфор» и схоже воспроизводя структуру строк с отступом. Фон стихотворения – корабль, уносящий поэта домой; поэт смотрит с кормы на Южный Крест и печалится о женщине, которую желал, однако не смог узнать.
Южный Крест – созвездие, видимое в южном полушарии. Фосфор – люминесцирующее вещество, испускающее свет после поглощения энергии; в данном случае это, возможно, свечение в кильватере. Орисаба – город в Мексике; его название – ацтекского происхождения, означает «место играющих вод». Хлорал – игра слов, соединяющая хорал (традиционное одноголосное, иногда многоголосное песнопение) с кораллом (каменистое образование на рифах, формируемое выделениями морской фауны); Желязны, скорее всего, намекает на хлорофилл и зеленый цвет морской флоры. Хлорал (совр. хлораль) – также токсическая едкая жидкость, получаемая хлорированием ацетальдегида, в этом стихотворении образ не буквален.
Я раньше думал строчками, которые вовсе не равнялись направо
Science Fiction (Австралия), том 1, № 3, декабрь 1978 г.
Я раньше думал строчками, которые вовсе не равнялись направо,
однако выравнивание по правому краю добилось своего.
Слишком много страниц, где строчки прут пехтурой,
слишком много неразрывности,
слишком много изможденных литер в слишком жуткой спешке
спускаются с бугров, с холмов,
чтоб придавить носком утяжеленные слова…
В конце неровных строк таится скрытая энергия.
Пинок здесь, толчок там,
реальность рухнула,
всё разъезжается,
откос невероятности всё круче.
Всякая проза чиста, гладка и ловка,
когда наступает по правому краю,
возводит стены кирпичного городка,
пихает метафоры дикие в клетки,
намертво их запирая.
Что там левеет,
когда зеница фантазий в капкане,
когда ее волочат в такое вот место?
Дно страницы жестоко.
Слово Желязны
Пример сознательно структурированного / особо оформленного стихотворения, которое, судя по всему, выражает сожаление о том, что Желязны отходит от поэзии. «Это верно, я и правда сожалею. Но в стихотворении есть кое-что еще: это трибьют Харту Крейну. Он писал: “Дно моря жестоко!” Я перефразировал: “Дно страницы жестоко!”» [71]
Музейный экспонат
Рабочие названия – «Игрок в “Замри” (Ходящий по Земле)» и «Нележачий камень». Fantastic, июнь 1963 г.
Будучи вынужден признать, что суетный мир не замечает его творений, Джей Смит решил с этим миром расстаться. Однако четыре доллара и девяносто восемь центов, потраченные на заказанный по почте учебник «Йога – путь к свободе», не помогли ему освободиться. Уж скорее это подчеркнуло его человечность в том плане, что снизило его способность к покупке еды на четыре доллара и девяносто восемь центов.
Сидя в падмасане, Смит не размышлял ни о чем, кроме того факта, что пупок его с каждым днем становится все ближе к позвоночнику. Нирвана – это, конечно, довольно привлекательная с эстетической точки зрения концепция, а вот самоубийство – нет, особенно когда у тебя для него кишка тонка. Поэтому он вполне благоразумно отбросил эту фаталистическую идею.
– Как просто человеку покончить с жизнью в идеальной обстановке! – вздохнул он, откидывая назад свои золотые локоны, по очевидным причинам достигшие впечатляющей классической длины. – Жирный стоик возлежит в ванне и попивает вино, пока юные рабыни обмахивают его веерами, а верный лекарь-грек отворяет ему вены, опустив глаза! Изящная черкешенка, – он снова вздохнул, – сидит, допустим, вот здесь, пощипывая струны лиры, пока он диктует свою похоронную речь – которую потом прочтет его верный земляк, смаргивая слезы. Как легко было бы ему это сделать! Но падшему творцу – нет! Рожденный вчера и отвергнутый сегодня, он уходит, точно слон на свое кладбище, одиноко и втайне!
Он выпрямился в полный рост – шесть футов полтора дюйма – и повернулся к зеркалу. Изучив свою кожу, бледную, словно мрамор, и прямой нос, высокий лоб и широко расставленные глаза, он решил, что, если человек не может жить искусством, значит, не худшим выходом будет, так сказать, сделать наоборот.
Он напряг мускулы, благодаря которым оплатил половину своего обучения, играя роль полузащитника все те четыре года, в которые разжигают горн своей души, чтобы выковать в нем собственное художественное направление: двумерную рисованную скульптуру.
«Говоря прямо, – заметил один брюзгливый критик, – творения мистера Смита представляют собой либо фрески без стен, либо вертикальные линии. Этруски преуспели в первой из этих форм, потому что знали, где ей место; что до второй, то детские сады прививают мастерство ее исполнения всем без исключения пятилеткам».
Остроумие! Больше остроумия! Тьфу! Его тошнило от всех этих Джонсонов, лезущих в чужой монастырь со своим уставом!
Смит удовлетворенно отметил, что за месяц аскезы сбросил тридцать фунтов и весит теперь всего двести двадцать пять. Он решил, что вполне сойдет за «Поверженного гладиатора» постэллинистического периода.
– Решено, – объявил он. – Я сам стану искусством.
* * *
Чуть позже тем же вечером в Музей искусств вошла одинокая фигура со свертком под мышкой.
Измученный душевно (но при этом чисто выбритый вплоть до подмышек) Смит болтался в греческом зале, пока не остался в нем наедине с мрамором.
Он выбрал уголок потемнее и развернул свой пьедестал. Разнообразные личные вещи, необходимые для существования в качестве экспоната, включая бо`льшую часть одежды, Смит спрятал в его полом днище.
– Прощай, мир, – провозгласил он, – тебе стоило бы лучше обращаться со своими художниками. – После чего взобрался на пьедестал.
Отложенные на еду деньги были потрачены не зря, ведь техники, которые он освоил за четыре доллара девяносто восемь центов, следуя Путем к свободе, подарили ему мышечный контроль, позволявший сохранять идеальную скульптурную неподвижность каждый раз, когда худосочная женщина среднего возраста в сопровождении сорока четырех детей младше девяти лет оставляла арендованный автобус у тротуара и проходила сквозь греческий зал, что случалось каждый вторник и четверг между 9:35 и 9:45. К счастью, Смит избрал сидячую позу.
К тому же еще до конца недели он выверил передвижения сторожа по чередующемуся тиканью громадных часов в соседней галерее (изящного механизма восемнадцатого века – сплошь сусальное
