class="p1">– Пушинки снова толпекают своими речелучами, – вздохнул он. – Поиск, выявление, блокировка. – И напомнил: – Когда я пью, это ситуация класса «А», требующая особой внимательности.
Подушка загудела.
– Ситуация класса «А» сохраняется. Проникновений не обнаружено.
Он приподнялся.
– Тогда кто со мной сейчас разговаривал?
– Уж точно не я, – ответила подушка. – Возможно, это было ваше человеческое воображение, расторможенное употребленным алкоголем…
Ее голос звучал почти обиженно.
– Прости, – извинился он перед невидимыми контурами. – Смешай мне еще.
Он откинулся на спинку кровати и засунул в рот трубочку.
– И на этот раз не разбавляй, – приказал он неразборчиво.
– Я никогда не разбавляю вашу выпивку.
– Она стала слабее на вкус.
– Ваша спиртоустойчивость растет.
– Лжешь! Лжешь из могилы! Почитай мне.
– Что именно вам почитать?
– Что угодно.
– «Всё утро Крот усердно трудился: пришла пора весенней приборки…»
– Что угодно, кроме Грэма!
– Как насчет Врадмера?
– Нет.
– Гелден?
– Нет, что-нибудь постарше. Поближе к Грэму, пожалуй.
– Крин? К’лал? Венерианский Старец?
– Старше.
– Флон? Трин? Хемингуэй? Пруст?
– Еще старше.
– «В начале…»
– И языческое.
– Как насчет Пиндара?
– Отлично.
Он присосался к трубочке, устроился поудобнее и вернулся к сну.
Почему ты убил пушинку?
Долгая тишина.
– Никакую пушинку я не убивал.
Пушинки пушинок не убивают, и тем не менее пушинка мертва. Ты – последний человек на Земле. В твоих руках безграничная власть. Почему ты обратил ее к убийству?
Еще более долгая тишина.
– Что это еще за пушинки такие?
Они хотели заполучить Землю. Разве ты не помнишь?
– Не знаю… Я был пьян. Поди прочь!
А почему ты не пойдешь прочь?
– Я не могу!
Просто войди в машину, нажми на кнопку и присоединись к своим собратьям в обителях смеха…
– Нет никаких обителей смеха!
Поговори с пушинками.
Он шлепнул ладонью по дивану, и в его кровеносную систему проникла доза барбитуратов.
Он уснул.
* * *
Солнце было грязной монетой, что упала на мокрый бетон. Он глядел на нее, моргая.
– Как долго мы тебя растрачивали… – проговорил он, осознавая, что больше не спит. – Все разбазарено.
Он перевернулся на правый бок, чувствуя себя отвратительно.
Немного погодя подушка спросила, что он хочет на завтрак. Он попытался придумать правильный ответ, но сдался и попросил чего-нибудь, что утихомирило бы его желудок.
Это оказались мел и печень, задержавшие неизбежный выброс из сточной канавы. Он сплюнул и перекатился на левый бок, почувствовав себя чуть менее отвратительно.
Наконец он ткнул пальцем в ленту света.
– Дай мне ментальный контроль.
Власть была тихой мелодией: смычок из лунного луча скользит по струнам из растительного шелка, жидкие глубоководные ветры бесконечно дуют в коралловые трубы, сталкиваются облака…
Он парил, потягиваясь и зевая.
Потом приказал явиться пожарному шесту и вскользнул по нему на сотню метров вверх.
– Гора Афон, – решил он, – и завтрак.
Стоя на каменистом уступе, оглядывая бесконечный зал Святилища, он улыбнулся. Убрал стены и изваял текучую панораму деревьев и холмов, подобных тем, что когда-то существовали на Земле; а в отдалении – море. (Так ли все было? Он пожал плечами.) Невидимый потолок стал сине-зеленым небом. Солнце он написал безжалостно-желтой краской. Склон под сандалиями сделался гладким. Он надел мешковину и улыбку и украсил горизонт мерцающими контурами городов.
– Сойдет за царства земные, – пробормотал он. – Явись, Люцифер!
Безликая тень зависла по левую руку от него, воняя смертью и судным днем.
– Как обычно, – подсказал он.
Голос со дна бочки, монотонно:
– Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее. Итак, если ты поклонишься мне, то всё будет твое.
Он рассмеялся.
– Но они и так мои, приятель. Я только что их создал. И тебя тоже, раз уж на то пошло. Это ты должен выказывать мне какое-никакое уважение.
Тень неуверенно задрожала.
– А теперь ударная фраза, – подсказал он.
– Тогда вели этому камню сделаться хлебом, – устало повторила тень, – и я поверю тебе.
– Яичницей с ветчиной, – поправил он. – Присоединишься?
– Благодарю, – протрещала тень.
Они сели и говорили ни о чем, пока ему не стало скучно. Покончив с завтраком, он разверз бездну и отправил в нее все декорации, под грохот громов и треск лижущего небо пламени.
– К черту вас всех! – рыгнул он. – Чем бы мне заняться до обеда? С Одиссеем, что ли, поплавать?
* * *
Он как раз набрасывал башни Илиона и абрис гигантского коня, когда зазвонил комм Святилища.
– Послы пушинок просят встречи, – сообщил он.
– Скажи им, что я занят.
Конь пошел волнами и исчез. Бездонные башни скрылись – обрушились, умолкли, утекли, утонули – в пустынном полу.
– Черт побери! Приступай к их деконтаминации. Утро они мне все равно уже испортили!
Он вернулся на диван, чтобы тот побрил его, вымыл, подстриг ему ногти и облачил его в свежую одежду. Маникюрный аппарат недовольно зацокал, увидев состояние его ногтей, а он тем временем обратил свое внимание к димми-проекциям прозванных пушинками существ.
Пушистая альбиносовая аура окружала покачивающиеся фигуры ростом с человека. Когда пушинки – млечные башни, чей вес поддерживали треноги из бабуиново-черных задов и двух снежных секстантов, – двигались, их животы, поросшие рудиментарными конечностями, похожие на часы с сотнями стрелок, лихорадочно отсчитывали потаенные минуты.
Они были зеркально симметричны; мандибулы на их головах приобрели хватательную независимость примерно в то же самое время, когда антенны собрались в сизые подобия оленьих рогов – покрытые бирюзовыми лепестками, что раскрывались и сжимались с систолической регулярностью. Чуть ниже процеживали мир через топазовые ветровые щитки два блюдца.
– Доброе утро, милые создания, – поприветствовал он их, и пушинки завращались, пытаясь понять, откуда доносится его голос. – Вы не увидите меня, пока я этого не захочу. Зачем вы пришли?
Существа, похоже, задумались над его вопросом.
– Чтобы убедить, заплатить, помочь, уговорить, тебя, уйти, – прогудело одно из них.
Он усмехнулся.
– Просим прощения, пожалуйста, повтори, пожалуйста, свое последнее высказывание.
Он рассмеялся.
– Входите! Входите! – воскликнул он.
И неожиданно сам сделался пушинкой двадцатифутового роста.
В стене открылся арочный проход – как раз когда он затемнил небо, придал полу каменистую неровность и воздвиг в полумильном зале ледник. Он взлетел, уселся на снежинку размером с палатку, и морозные ветра застригли воздух вокруг его трона, рассыпая перед гостями ягоды метели.
– Счастливого Рождества, – сухо сказал он.
Пушинки застыли на пороге. Ледник со стоном двинулся вперед, и откуда-то зазмеилась третья часть Второй симфонии Сибелиуса.
– Как? – спросили существа.
– На самом деле я очень уродлив, – объяснил он, – и мне хотелось создать для вас непринужденную обстановку.
Теперь они стояли под ним, глядя вверх.
– Прекрасно, – прожужжала одна из пушинок.
– Как дома, – пропела вторая.
– Что ты такое? – просвистела третья.
