в огненную кувшинку, дрейфующую в черных водах.
– Возвращайтесь домой, – сказал он, и они снова очутились в Святилище, и он сделался прежнего роста, а в стене снова раздвинулась дверь.
Две оставшихся пушинки с трудом поднялись.
– Вы растратили, свое время, свой мир… – прогудели они, – и ты, единственный, кто остался. Действия, твоего вида, неоправданны, и единственный памятник, ему, это безответственно, уничтоженная, им жизнь.
– В этом, – ответил он, – мы подражаем вселенной. Мы забираем! Но оглядитесь вокруг… в этой огромной пепельнице должна найтись яркая частичка пепла. – Он яростно жестикулировал. – Здесь должно быть что-то, что нас оправдывает! Ищите! – Он попытался раздавить ладонями свой череп, но не преуспел. – Убирайтесь отсюда! Оставьте меня! Уходите…
Дверь закрылась за ними, издевательски ему подмигнув, и он поразил ее молнией.
Крики не умолкали.
II
…Владения тьмы далеки. Далеки…
Он услышал крик.
Он узнал собственный голос.
Он проснулся.
…Далеки… Послы пушинок просят… владений света… принять…
Слова менялись, и он знал.
Он слушал подушку и извращал слова, он слышал слова и искажал их смысл; он действовал и бездействовал, он отчасти бодрствовал, а отчасти – спал.
Он знал.
– Скажи им, чтобы убирались! – рявкнул он. – Почитай мне!
Он знал.
…Длинная история о женщине по имени Анна и мужчине по фамилии Вронский.
…Поезд несся на него, извергая черные знамена гоблинских туч и трубя боевой клич динозавра, и он знал…
Он ухватился за свет.
– Разорвать ментальную связь!
Поезд исчез, и он остался один, дрожащий, знающий.
Он производил пот быстрее, чем диван успевал его впитывать. Океаны отхлынули, обнажая отмели его памяти.
Он закрыл лицо руками.
– Это ты убрала всю кровь?
– Да, – ответила подушка.
– А ее тело?
– Его больше нет. Ни следа, ни частички.
– Почему она так поступила?
Подушка не ответила.
– Почему она пришла сюда истекать кровью? – настаивал он.
– Потому что не могла ни уйти, ни остаться, так же, как и ты.
– Как давно это случилось?
– Семь лет, три месяца и тринадцать дней назад.
Что-то обжигающее потекло из трубочки, и он его проглотил.
– А пушинки были настоящими или частью терапии?
– И тем, и другим.
– И я на самом деле убил одну из них?
– Да.
– Когда?
– Вчера исполнилось две недели.
– Мне плохо.
– Нет, тебе уже лучше.
Ему было плохо.
Подушка загудела, постель завибрировала, и ему снова стало тепло и сухо. Подушка щелкнула.
– Послы пушинок просят их принять.
– Так ты все-таки разбавляла мою выпивку?
– Да.
– Впусти их, – сказал он.
III
Он смотрел в комнату, которую запечатал в тот день, семь лет назад… Теперь стена была расплавлена.
Лен вернулся, пахнущий временем и пространством, и не сказал ни слова – только бросил на него долгий взгляд побитого пса, прежде чем ударить, – а когда он очнулся, Лена уже не было, и двух зубов у него во рту тоже не было, и он давился одним из них, так что он выпил, снова попробовал оттереть коричные анемоны у бассейна, и выпил, потом немного поплакал, выпил, отнес ее на диван и помолился, снова поплакал, выпил, запечатал комнату, очнулся, все было хорошо, руки болели от мощных струй воды, а подушка читала ему «Люсидаса», и он позавтракал яичницей-болтуньей с тостами, и все было хорошо, да.
Он потребовал ментального контроля.
Огромная, яркая, дикая белая лилия пробила пол комнаты и распустилась над диваном, ванной и столиком, а в стене напротив раздвинулась дверь, и сквозь нее прошли пу шинки.
Он улыбнулся им.
– Привет, пушинки.
А они все входили и входили, и Святилище переполнилось пушинками, и он улыбнулся, и кивнул, и они встали перед диваном.
Он отступил и сел на край дивана.
– Вы пришли, – сказал он, – терзаемые голодом и жаждой правосудия.
– Чего, ты хочешь? – спросили они.
– Ничего, – ответил он.
Было тихо. Пушинки поймали его, будто бабочку, в желтые сети зрения.
– А чего хотите вы? – спросил он.
– Почему, ты, убиваешь нас? – спросили они.
– Это был не я, – ответил он, – а мое безумие. Мне жаль.
– Если ты, – сказала пушинка, – уйдешь, – сказала пушинка, – все, – сказала пушинка, – будет, хорошо, – сказала пушинка.
– Если ты, – пауза, – останешься, – сказала другая, – тебе придется, – сказала другая, – умереть, – сказала самая крупная.
– Бесполезный, – сказала еще одна, – уродец!
– Очень хорошо, – вздохнул он, – очень, очень хорошо.
– Кем бы я ни был, как бы я ни поступал, – сказал он им, – читайте Землю, изучайте Землю, и судите нас справедливо за то, что мы с ней делали, когда здесь жили. Я не образцовый представитель своего вида – разве что, быть может, его недостатков. Я растратил несколько жизней, доказывая, что жизнь никчемна, и лишь сейчас решил, что был не прав.
Он помолчал, огляделся и спросил:
– Если я оставлю вам Землю, что вы сделаете с творениями человеческих рук?
– Сожжем их, – прожужжала одна пушинка.
– Похороним их, – прогудела другая.
– Заменим их, – пропела третья.
– Простим их, – просвистела четвертая, – за то, что они существуют.
Остальные посмотрели на нее и издали странные звуки. Смех?
– Кто ты? – спросил он.
– Шут, – ответила ванильная пирамида. – Я осмеиваю, наших лидеров.
– Кто ты? – спросил он пушинку, заговорившую первой.
– Первый, среди равных.
– А ты? – спросил он вторую.
– Второй.
– А ты?
– Третий.
– И с Шутом вас четверо. Хорошо! – Он засмеялся. – Комический король снежков, я приветствую тебя!
* * *
Он поклонился. Второй осторожно протянул к нему мандибулу.
Он не двигался, пока ее острие не оказалось возле самой его шеи. Тогда он выпрямился и ухватил ее правой рукой.
– Простите, сударь; я вас оскорбил. – Он поморщился. – Мой поступок, задевший вашу честь, природу, чувство, – я это заявляю, – был безумьем.
Рука и мандибула неподвижно застыли, и свет начал меркнуть. Когда в комнате воцарилась абсолютная тьма, снова послышалось жужжание. Затем все стихло, и он продолжил:
– Отрекшись от умышленного зла, пусть буду я прощен великодушно.
Вновь вспыхнул свет – но от мгновенно возникших факелов, которые, как грибы, выросли в черных от сажи кирпичных нишах. Пять или шесть десятков ярко наряженных людей толпились в затененном павильоне зала. Его диван преобразился в трон, и на нем сидел бородатый человек в тяжелой пурпурной мантии и золотой короне.
Стены надели грубо сотканные яркие аллегории, головы истребленных хищников и топоры с дымными телами и ржавыми глазами. Ночь поднялась футов на двадцать или тридцать вверх и повисла там, пуская по швам стен ручейки темноты.
На нем были черные штаны и белая рубашка с расстегнутым воротом, волосы его были – вороненое зеркало, а небесного цвета глаза вмещали в себя более смуглого человека, руку которого он все еще сжимал.
«Скажи это!» – мысленно пожелал он.
