class="p1">Губы неуверенно задвигались, горло сжалось, расслабилось:
– Примирен мой дух, который должен бы всего сильнее взывать к отмщенью, – медленно проговорил смуглый человек; его голос сделался уверенней, громче: – До той поры любовь я принимаю как любовь и буду верен ей.
– Сердечно вторю, – ответил он, – И буду честно биться в братской схватке. – Он пожал руку, отпустил ее и со смехом отвернулся: – Подайте нам рапиры!
– Мне одну!
– Моя неловкость вам послужит фольгой, – улыбнулся он.
– Вы смеетесь, принц!
– Клянусь рукой, что нет. – Он снова протянул ее.
Его соперник развернулся и отошел на несколько шагов – так, будто этот процесс был для него в новинку. Удивленный собственной неожиданной грациозностью, он исполнил выпад фехтовальщика и громко рассмеялся.
– Подать рапиры, – приказал человек в короне. – Заклад тебе знаком?
– Да, государь.
Его соперник изучил острие рапиры.
– Нет, тяжела; нельзя ли мне другую? – Он выбрал другой клинок и встал перед противником.
– Мне по руке, – сказал тот. – Длина у всех одна?
– Да, принц.
Тогда он улыбнулся поверх косого изгиба своего салюта и встал в позицию en garde. Его противник сделал то же самое.
* * *
Это была игра, красивая игра, которую они вынуждены были вести, испытывая пьянящее чувство передвижения в чужих телах, созерцая краски Земли глазами землян, говоря языками земными.
Разумеется, были ограничения – одному полагалось стоять вот здесь, другому – вон там, третьему – произнести эти слова в это мгновение. Король должен попросить вина и бросить в кубок жемчужину, а затем сказать: «Начнемте, – А вы следите зорким оком, судьи!» Однако воздух пылал от незримого электричества предвкушения, и полуосознанные движения, казалось, более чем наполовину принадлежали им самим, когда они подались вперед, заслышав возглас: «Начнем!»
– Начнемте, принц! – ответил его соперник, и клинки взметнулись и соприкоснулись, точно языки стальных жаб.
(Атака – выпад – финт – финт – укол).
Щелк!
– Раз.
– Нет.
– На суд.
– Удар, отчетливый удар.
– Что ж, дальше!
– Постойте, – воззвал к ним король. – Выпьем!
Он махнул слуге рукой.
– Дайте кубок принцу, – велел он.
– Сперва еще сражусь, – ответил землянин. – Пока отставьте.
Он полностью погрузился в иллюзию момента, отматывая память в обратном направлении и проходя чередой новых открытий. Он бросился в атаку.
– Опять удар; ведь вы согласны?
– Задет, задет, я признаю, – согласился его противник.
– Наш сын одержит верх, – прорычал король.
– За твой успех пьет королева. – Дама, сидевшая рядом с ним, подняла кубок.
– Не пей! – выкрикнул король, и издалека донесся запинающийся шепот: «Я, не, могу!»
Король заскрежетал зубами.
Землянин закусил губу.
– Берегитесь!
Его рапира со звоном упала на пол. Одинокий зуб выкусил кровь из его тела, выкусил зрение из его глаз, и весь зал содрогнулся, как пламя поднесенной к окну свечи.
Потом он стабилизировался, и землянин упал на одно колено.
Он вогнал локоть под ребра противника и, вытянув руку, ухватился за его правое запястье. Поднырнул под него и выпрямился, выворачивая.
Вторая рапира зазвенела по полу.
– Разнять! Они забылись! – послышался крик.
Он схватил чужой клинок.
– Нет, еще!
Его противник подхватил вторую рапиру, тяжело вздохнул и, распрямившись, исполнил балестру.
* * *
Он прервал внезапную фебру, подставив под нее рапиру, и скрестным шагом отбежал назад. Клинки со скрежетом разошлись. Он отбил удар, сделал ложный выпад из четвертой позиции и ударил из шестой. Ответом на это стал молниеносно быстрый отбив и ответный укол из шестой позиции, ниже его рапиры. Землянин отбил его, отступил назад, поймал клинком пяту рапиры противника и бросился вперед, исполнив флеш.
Противник взвыл.
Королева упала на колени.
– О, помогите королеве! – Стойте!
– В крови тот и другой. В чем дело, принц?
– В чем дело?
Противник стиснул руку, и его лицо исказилось страхом, а губы задвигались, произнося:
– Я сам, своим, наказан, вероломством(!).
– Что с королевой?
– Видя кровь, она лишилась чувств.
– Нет, нет, питье, питье! – простонала королева; ее истерика нарастала по мере того, как слова слетали с губ. – Питье! Я отравилась!
Она упала на пол и затихла.
– О злодеянье! Эй! – усмехнулся землянин. – Закройте двери! Предательство! Сыскать!
– Оно здесь, – выдохнул тот, что лежал у его ног. – Ты убит. Нет зелья в мире, чтоб тебя спасти; ты не хранишь и получаса жизни; предательский снаряд – в твоей руке, наточен и отравлен…
Землянин согласно кивнул и оглядел тех, кому предстояло унаследовать Землю. Хотя бы это останется с ними навсегда.
– Ну, так за дело, яд! – воскликнул он и с улыбкой пронзил короля, а потом прижал кубок к его губам и сквозь стиснутые зубы влил в него то, что осталось от вина.
– Вы хотели заполучить Землю, – тихо проговорил он. – Вы хотели заполучить ее кости, лишенные плоти. Не важно, уродливые или прекрасные, но человек оставил на ее теле татуировки, и вы не сможете отчистить ее труп от наших следов. Вы хотели ее – так попробуйте побыть ею!
Тело в его руках обмякло.
– Расплата, заслужена, – послышались вымученные нутряные слова, и второй фехтовальщик закрыл глаза и скривился.
«Ты уверен, что он был прав?» – спросил землянина собственный внутренний голос.
– Был ли он прав? – воскликнул он.
В его висках начиналось биение крови. Стаккато перепуганного шепота пушинок становилось все громче. По комнате промчался порыв ветра, и пламя факелов задрожало. Где-то рыдали. Его охватил жар.
Зал угасал и появлялся вновь, угасал и появлялся вновь, и в промежуточный миг мерцающей неопределенности землянин как будто очутился посреди бескрайней ледяной равнины, окруженный целой деревней поросших антеннами иглу. Галактика, вращавшаяся высоко над головой, была колоссальной пепельницей, и он понял, что она будет существовать вечно, вращаться, собирая пепел, после того как его не станет. И еще он понял, что его предназначением – его и нерожденных детей его вида – было наполнять эту пепельницу, вечно сыпаться в нее и время от времени вспыхивать яркими искрами, как сделал он сегодня, оправдывать нелепицу нелепой красотой, и стирать часть этой нелепицы, оставляя после себя часть красоты во имя некой цели; и он понял, что более не безумен, и улыбнулся пушинкам, и включил декорации замка для последней своей сцены.
– Я умираю, – прохрипел он. – Могучий яд затмил мой дух. – Он поднял взгляд на пушинку-придворного, который поддерживал его, не давая упасть. – Из (Англии?) вестей мне не узнать, – продолжил он, – но предрекаю: избрание падет на (Фортинбраса?); мой голос умирающий – ему. – Он мотнул головой в сторону двери, скрывавшей застывшего Шута. – Так ты ему скажи и всех событий открой причину. Дальше – тишина…
Он откинулся назад и сосредоточился на следующей части своей роли.
Пушинка-Горацио заговорил о
