золото, эмаль и ангелочки, гоняющиеся друг за другом по кругу). Ему очень не хотелось, чтобы в первую же неделю карьеры его объявили похищенным, ведь тогда ему светило бы разве что место в какой-нибудь второразрядной галерее или ненадежная роль в унылой частной коллекции унылого частного коллекционера. Поэтому он перемещался осмотрительно, когда воровал продукты из запасов кафетерия на первом этаже, и пытался наладить приятельские отношения с гоняющимися ангелочками. Администраторам никогда не приходило в голову защитить холодильник или кладовку от посягательств экспонатов, и Смит аплодировал бедности их воображения. Он перекусывал вареным окороком и ржаным хлебом (легким) и поглощал эскимо десятками. Спустя месяц ему пришлось заняться атлетикой (тяжелой) в зале бронзового века.
– О, утраченное! – вздыхал он в окружении неоскульптуры, оглядывая королевство, которое некогда считал своим. Он рыдал над статуей Ахиллеса павшего, как будто сам ее сотворил. Так оно и было.
Словно в зеркале, он созерцал себя в удобном коллаже из болтов и ореховой скорлупы.
– Если бы ты не продался, – обвинял он себя, – если бы ты продержался еще чуть дольше – как эти, простейшие из творений Искусства… Но нет! Этому не суждено было свершиться!
– Или суждено? – вопросил он у особенно симметричного мобиля, висевшего над головой. – Или суждено?
– Возможно, – донесся ответ из ниоткуда, и Смит со всех ног бросился обратно к своему пьедесталу.
Но это ничем не обернулось. Сторож предавался постыдному удовольствию созерцания пышной рубенсовской дамы в другом конце здания и не услышал этого обмена репликами. Смит счел ответ знаком того, что он случайно соприкоснулся с дхараной. Он вернулся на Путь, прикладывая удвоенные усилия к тому, чтобы достичь отрешенности и выглядеть Поверженным.
* * *
В последующие дни он время от времени слышал хихиканье и шепот, от которых поначалу отмахивался, принимая их за потеху детей Мары и Майи, вознамерившихся сбить его с толку. Позже он начал в этом сомневаться, но к тому времени уже решил занять классическую позицию пассивного любопытства.
И вот однажды весенним днем, столь же зеленым и золотым, как в стихотворении Дилана Томаса, в греческий зал вошла девушка и украдкой огляделась. Смиту нелегко было сохранить свое мраморное спокойствие, ибо – о! – она начала раздеваться!
А на полу стоял квадратный сверток из простой бумаги. Это могло означать лишь одно…
Конкурентка!
Он кашлянул – вежливо, тихо, классично…
Она вскинулась с поразительной настороженностью, напомнив ему рекламу женского белья фермопильской тематики. Ее волосы были подходящего цвета для избранного начинания – бледнейшего оттенка паросского фарфора, – а в серых глазах блистала ледяная целеустремленность Афины.
Девушка оглядела зал – внимательно, виновато, привлекательно…
– Несомненно, камень не может быть подвержен вирусным инфекциям, – решила она. – Это моя неспокойная совесть прочистила горло. Совесть, я отрекаюсь от тебя!
И она превратила себя в «Скорбящую Гекубу», встав наискосок от «Поверженного гладиатора» и, к счастью, отвернувшись от него. Смит неохотно признал, что получилось у нее неплохо. Вскоре она достигла эстетичной неподвижности. Некоторое время оценивающе посозерцав ее, он решил, что Афины воистину были матерью всех искусств; девушка попросту не сумела бы сойти за скульптуру времен Ренессанса или романского периода. Это подняло ему настроение.
Когда большие двери наконец-то закрылись, а сигнализация включилась, девушка тяжело вздохнула и соскочила на пол.
– Еще рано, – предупредил Смит, – через девяносто три секунды здесь пройдет сторож.
У нее имелись достаточное самообладание, чтобы подавить крик, изящная рука, с помощью которой можно было это сделать, и восемьдесят семь секунд для того, чтобы снова обратиться «Скорбящей Гекубой». Она воспользовалась всем этим, и на протяжении последующих восьмидесяти семи секунд Смит восхищался ее изящной рукой и самообладанием.
* * *
Сторож пришел, прошел и ушел, покачивая бородой и фонариком в затхлой призрачности сумрака.
– Боже! – выдохнула девушка. – Я думала, что я здесь одна!
– И вы были правы, – ответил Смит. – «Нагие и одинокие приходим мы в изгнание… среди горящих звезд на этом истомленном негорящем угольке, затерянный… О утраченный…» [72]
– Томас Вулф, – сухо сказала она.
– Да, – потупился он. – Пойдемте поужинаем.
– Поужинаем? – переспросила она, выгнув брови. – Где? Я захватила с собой несколько сухпайков, которые купила в армейском магазине…
– Очевидно, – парировал он, – вы подходите к этому как к временной работе. Кажется, в сегодняшнем меню фигурировала курица. Следуйте за мной!
Они прошли к лестнице через зал династии Тан.
– Другим здешние вечерние часы могли бы показаться прохладными, – начал Смит, – но вы, осмелюсь предположить, в совершенстве овладели техникой контроля дыхания?
– Конечно, – ответила она, – мой жених был не из простых дзен-туристов. Он следовал более каменистой тропою Лхасы. Однажды он написал современную версию Рамаяны, полную актуальных аллюзий и советов нынешнему обществу.
– И что подумало о ней нынешнее общество?
– Увы! Нынешнее общество ее так и не прочло. Мои родители купили ему билет в один конец до Рима и дорожных чеков на несколько сотен долларов. С тех пор я его не видела. Поэтому я и удалилась от мира.
– Я так понимаю, ваши родители не поклонники актуального арта?
– Да, и я подозреваю, что они ему еще и угрожали.
Смит кивнул.
– Таково отношение общества к гениям. Я тоже приложил свои скромные усилия к его улучшению и получил за труды лишь презрение.
– Правда?
– Да. Если мы заглянем на обратном пути в отдел современного искусства, вы сможете увидеть моего «Ахиллеса павшего».
Их остановил крайне сухой смешок.
– Кто здесь? – осторожно спросил Смит.
Ответа не было. Они стояли в окружении Величия Рима, и каменные сенаторы были неподвижны.
– Кто-то точно смеялся, – заметила она.
– Мы здесь не одни, – ответил Смит, пожав плечами. – Я замечал и другие признаки, но, кто бы это ни был, он столь же разговорчив, как траппист, – и хорошо. Помни, что ты – камень! – весело выкрикнул он, и они продолжили путь в кафетерий.
* * *
Однажды ночью они вместе ужинали в зале современного искусства.
– Было ли у вас имя в обычной жизни? – спросил он.
– Глория, – прошептала она. – А у вас?
– Смит, Джей.
– Что заставило вас сделаться статуей, Смит, – если это не слишком смелый вопрос?
– Вовсе нет. – Он незаметно улыбнулся. – Одни люди рождаются в безвестности, а другим приходится тяжко трудиться, чтобы ее достичь. Я – из последних. Будучи неудавшимся скульптором, и нищим вдобавок, я решил стать памятником самому себе. Здесь тепло, а внизу есть пища. Обстановка приятная, к тому же меня никогда не разоблачат, потому что никто никогда не смотрит на то, что стоит в музеях.
– Никто?
– Ни один человек, как вы, должно быть, заметили. Дети приходят сюда против воли, молодежь – чтобы пофлиртовать друг с другом, а
