наклониться, чтобы закатать штанину. Нет, ногу вам тоже придется поднять самому.
– Да, верно. У меня нет мышц левой голени.
– Что стряслось, доктор? Вам как будто внезапно подурнело. Узнаете хирургическую технику?
– Конечно, присядьте. Нет, спасибо, я не курю.
– Что такое? Сама зажглась? Да, это порой случается.
– Нет, я не думал, что вы сможете мне чем-то помочь. Но решил убедиться. Наука вечно совершает удивительные прорывы. Я знаю, что вы и сами были пионером в области трансплантации, и, ну, подумал, что если кто-то и может о таком знать, то это вы.
– Да, поляк. Я и сам врач. Но не практиковал со времен войны и, боюсь, не слишком внимательно следил за развитием целительского искусства… Медицинский институт Варшавы, верно. Я как раз проходил ординатуру, когда вы начали свои исследования…
– Не скромничайте. Я знаю, что вы были всего лишь штатным сотрудником и что Равенсбрюк был велик. Но мир тоже велик, и тем не менее мне удалось найти вас здесь точно так же, как вы нашли меня там.
– Вы сейчас уроните пепел на свой славный ковер. Просто стряхните его в пепельницу, она как раз пролетает мимо.
– Очень хорошо.
– Чего я хочу? О, быть может, всего минутку вашего времени. Меня с некоторых пор одолевает желание снова заняться медициной. Но для оперирования нужны две здоровые руки, а тот ваш эксперимент по трансплантации закончился не слишком успешно. Однако из меня может выйти хороший диагност…
– Умер! Нет, этого почему-то не случилось. Кто это сказал, что жизнь сама по себе акт воли, Шопенгауэр? Я забыл. В любом случае, туберкулезные бациллы не справились со своей работой… и переливание крови четвертой группы тоже, хоть у меня и первая… и голодная диета.
– Быть может, это был тот безумный синдром, что вы мне навязали, а может, йога, которую я практиковал, чтобы не сойти с ума… или и то, и другое… но я обрел Силу… Нет, не вставайте с кресла!
– Видите, о чем я? Я владею Силой. Она была еще не так могуча в те дни, когда я полз от руин Равенсбрюка с пулей в сердце, но с тех пор я прилежно ее развивал.
– Убить вас? Боже! С чего вы взяли, что я собираюсь это сделать? У меня нет желания вас убивать. Нет, человек в инвалидной коляске никому не причинит вреда…
– Но вы, доктор, что вы думаете о Силе?.. Я знаю, что вы не психиатр. Но разве вам не кажется, что она может стать превосходным подспорьем медицинскому работнику?
– Вот и я так считаю. Поэтому, услышав, что вы собираетесь переквалифицировать свою клинику в благотворительную, я решил заглянуть сюда в поисках работы.
– Что?.. Никакой благотворительной клиники?.. О, вы ошибаетесь. Мы будем лечить бедных и необразованных, калек и слепых. Мы будем принимать роды и раздавать бесплатные лекарства. В конце концов, мы же богаты, разве не так?
– Нет, вы не понимаете. Вы не можете отказаться оперировать, потому что будете всего лишь ассистировать. Вы ведь не думаете, что я доверю вам скальпель? Вашим богатеньким пациентам придется найти себе кого-нибудь другого, кто будет держать их за ручку.
– А вот теперь вам лучше потушить сигарету. Впрочем, не важно, я сделаю это за вас. Вот. Поверьте, мне сейчас будет куда хуже, чем вам. Я содрогаюсь от одной только мысли. Ваше тело – гроб для мертвой души, а ваши руки – орудия убийства… но их можно приспособить для добрых дел, и, быть может, искупить этим часть ваших деяний.
– В глазах темнеет? Да, это воздействие Силы. Я почти двадцать лет развивал ее до этого уровня. Просто расслабьтесь. Еще секунда – и все.
– Вот!
– Теперь хорошо видите? Коляска? О, вы к ней привыкнете. Колеса поворачиваются очень легко.
– Сестра! Войдите! Пациент потерял сознание.
Примечания
В этом рассказе используется остроумный литературный прием: весь текст состоит из реплик одного персонажа (монолога), но передает две точки зрения (позднее Желязны предпринял попытку написать еще один рассказ, состоящий почти целиком из реплик, но считал ее не вполне удавшейся; см. «Страсть коллекционера»).
Название «Равенсбрюк» во время Второй мировой войны носил немецкий концлагерь, предназначенный исключительно для женщин. Он был печально известен проводившимися там разнообразными «медицинскими» экспериментами, включавшими в себя удаление мышц голени и заражение ран грязью и бактериями для симуляции травм, получаемых солдатами в бою. В число экспериментов входили переливание крови несовместимой группы (например, четвертой вместо первой) и морение голодом.
Ранние работы Желязны часто подвергались критике за то, что женщины в них фигурировали лишь на вторых ролях, или за отсутствие сильных женских персонажей. Вероятно, большинство читателей упустили из виду, что протагонист этого рассказа может быть только женщиной – ведь она выжила в Равенсбрюке – или, по крайней мере, она была сильным женским персонажем в начале рассказа, перед тем, как поменяться телами с истязавшим ее доктором в финале. Дополнительно дезориентирует читателя то, что героиня называет себя «the man in the wheelchair» – «мужчина в инвалидной коляске»; это может означать, что она изменила внешность, чтобы казаться мужчиной, или выглядит так в результате множества изуродовавших ее пыток, которые она претерпела от рук доктора [66]. Анализ рукописи рассказа подтвердил, что Желязны написал «the man in the wheelchair», а не «woman».
Судя по всему, некоторые читатели не поняли, что реплики в рассказе принадлежат лишь одному персонажу, и сочли его невразумительным. Опубликованное в октябрьском номере Fantastic за 1963 год письмо гласило: «Что до этого нового писателя, Гаррисона Денмарка (настоящее ли это имя??), все, кроме “Монолога для двоих”, в котором я так и не смог разобраться, было хорошим».
Шопенгауэр – немецкий философ, родившийся на территории современной Польши в городе Данциге (ныне Гданьск). Предки Желязны были родом из Польши.
Что касается рабочего названия: у слова «Козерог» несколько значений, но в данном случае, скорее всего, имеется в виду тропик Козерога – широта, пересекающая территории Австралии, Южной Африки, Бразилии и Южной Америки и указывающая на сухую страну, в которой укрылся доктор.
Концерт
Double: Bill № 11, октябрь-ноябрь 1964 г.
Так странно: здесь,
в чертогах музыки
нас поражает вал преображенья:
Твоя рука теперь коралл,
моя же – завиток морской травы
на палубе,
фланелевая зелень
навязчивая.
Нет, так будет не всегда —
вот дева, светловласа
и розова, как города морские, —
но вот сейчас,
как сквозь зеленое стекло,
но
