class="p1">– Я серьезно, – сказал Крейн. – Я перенесу его сюда для вас и поставлю над рекой. Я могу это сделать. Он теперь мой.
Старик склонил голову набок, изучая его лицо.
– Боже! Да ты не шутишь!
– Нет. Я мертвецки серьезен.
– И зачем мне Бруклинский мост над моей рекой?
– Когда-то он что-то значил, – сказал Крейн. – В прежние дни он был символом всего, чем являлся человек, переходящий, вечно переходящий к чему-то лучшему и более великому. Мне кажется, его нужно сохранить – как памятник.
– Сынок, будущее уже настало. И человеку больше не нужно переходить к чему-то лучшему или более великому. Он и так уже вполне хорош и вполне велик.
– Я ожидал бы услышать такие слова от жителя Новой Англии, – печально улыбнулся Крейн, – но вы живете у самого Нью-Йорка, и вы стары – вы помните иное время. Если я сумею отыскать того, для кого этот мост что-то значит, я смогу его сохранить. Я продам его вам за один доллар… то есть кредит.
– Я ничего тебе за него не дам, сынок. Я переселился сюда, чтобы убраться от всех этих громадин, и люди и так считают меня чудаком. Не думаю, что сыщется хоть один живой человек, который его у тебя купит.
Крейн кивнул.
– Так я и думал.
– Но ты все равно присядь и отдохни, парень. У меня тут есть холодный синтосидр. – Старик повернулся.
– Спасибо, но мне пора. К тому же я все равно пью только настоящий.
Старик вздрогнул.
– Настоящего сидра не делают с тех пор, как я был мальчишкой, – сказал он. – Яблони уже двести лет как повывелись!
Но рядом не было никого, кто мог бы его услышать.
* * *
– Ну ладно, – сказал он, паря. – Ну ладно, прозаические вы людишки в защитных очках. Вы доигрались! Снести мой мост? Лишить небо синевы? Стереть яркое бремя розы и яблока? Хотите принести свет во все темные углы вселенной, значит? Подходите, детишки, я подарю вам повод для размышлений!
И он поднял мост, нежно, как кошка поднимает своего котенка.
– О, арфа и алтарь слиянных бурь…
Он заново натянул тросы и стер пятна ржавчины. Он вырастил новый металл там, где зияли дыры.
– В посул провидца грозные врата…
Он вновь воздвиг над рекой сияющий мост там, где этим утром его обрушил серый человек.
– Молитва мытаря и крик любви…
А в середине, в середине моста он возвел переливчатую арку, в которой сверкали и танцевали все краски изгнанной радуги.
– Придите, верные! – прогремел голос Крейна, словно призрак всех сгинувших туманных горнов. – Подходите, леди и джентльмены!
Он взлетел на высшую точку моста и посмотрел вниз и вокруг. Он потянулся за пределы космоса и завязал межпространственный узел. Он исказил ткань континуума, соединив далекое с близким.
– Полкредита! – выкрикнул он. – Полкредита за самое потрясающее из всех возможных зрелищ! Не толпитесь, пожалуйста! Но подходите, не стесняйтесь!
Небо потемнело от людей, подгоняемых желанием понять, объяснить. Они поправляли свои защитные очки и зависали над разноцветным кругом. Один мужчина поднял взгляд на Крейна. Тот узнал в нем убийцу моста.
– Это вы его подняли? – спросил он. – Это вы ответственны за этот световой феномен?
– Вы ведь отдали его мне, разве нет? – ответил Крейн. – Теперь я возвращаю его вам – улучшенным и дополненным.
– Что это?
Мужчина указал на сияющий портал.
– Пройдите и узнаете.
Так он и сделал.
Воцарилась долгая тишина, от которой по шеям бегали мурашки.
Сквозь толпу висящих в воздухе людей протиснулась машина.
– Что это такое? – спросил у Крейна водитель в униформе.
– Проезжайте и узнаете.
Машина нырнула вниз и исчезла.
Трое людей из воздушной толпы друг за другом протолкнулись через яркие вуали.
Назад никто не возвращался.
– О, дети светлые, – нараспев произнес Крейн, – с ракушками и палками играйте, что выбелили время и стихии…
Он медленно спустился, как призрак всех его мертвых чаек.
– …Но есть черта, которую нельзя пересекать вам, и даже доверять за ней канатам крепким ваших тел…
На мгновение он завис, улыбаясь, посреди толпы, а затем шагнул в ореол света. Они не услышали его последних слов, пробульканных на другой стороне:
– Дно моря жестоко…
Примечания
Харт Крейн, герой рассказа, был поэтом, которого Желязны ценил выше всех. Первые три поэтические цитаты, использованные в тексте, взяты из стихотворения Крейна «Бруклинскому мосту» [67], а отрывки в последних абзацах позаимствованы из его поэмы «Voyages» («Плавания»).
Примечание переводчика
Рабочее название рассказа – в оригинале «None But The Lonely Heart» – представляет собой каламбур, основанный на созвучии слова heart – «сердце» – и имени Харта Крейна.
Харт Крейн…
Написано в 1955–1960 годах для сборника «Резец в небе»; ранее не публиковалось
…бредет мифоубийственным маршрутом
Элиотвеченного утра.
Примечания
Элиот – отсылка к Т. С. Элиоту, родившемуся в Америке британскому поэту, лауреату Нобелевской премии по литературе (1948).
Южный Крест
Поэтический фэнзин Eridanus № 2 (весна 1966 г., под названием «Крест Карибский»).
Написано в 1957 году для сборника «Резец в небе»
(Элегия, Харт Крейн)
Моя Безымянная Женщина Юга
и та Весна, когда тебя я завершил…
Все пути – одна фосфорная бразда, Орисаба…
Все скелетные полосы – одна офонаревшая улица…
Но вечно одна Весна, неимоверно Юг,
и все вдоль-морские пути – один цельнотянутый день,
кораллом растущий из-под хлоральных бухт апельсинных краев,
завершен-зачарован у череповатых небес,
биенья твоих приливных песков.
И вечно в ушах моих пульс, как в бутылях, плывущих в моря,
как жемчужная горстка души былых солнц ныряет,
косо смотря,
когда простое распятье ведет тебя пробужденьем в ночи,
а потом уступает рассвету
меж всхлипом моря
под парусом солнца
и шипящими вздохами химерических звезд.
Слово Желязны
«Надо думать, каждое поколение взращивает собственного эксцентричного, талантливого поэта, который умирает молодым и становится кем-то вроде кумира следующего поколения. Сильвия Плат для меня в этом отношении опоздала. В мое время это был Харт Крейн. Я прочел и до сих пор читаю очень много поэзии, но больше всего на мой поэтический стиль, каким бы он ни был, повлияла, вероятно, магия слов Крейна» [68]. «Харт Крейн, когда я стал писать стихи, повлиял на меня первее других современных поэтов» [69]. Желязны отдал дань уважения Крейну в стихотворениях «Харт Крейн…» и «Я раньше думал строчками, которые вовсе не равнялись направо», а также в
