Он вдруг ощутил, что голоден не меньше Васьки.
Васька обнял громадными немытыми лапищами стакан, чтобы согреться. Несмотря на теплый вечер, он дрожал. Поднес чай ко рту и вдруг со всей силы грохнул стакан о полированный стол.
— Все равно расстреляете! — закричал он. — Так чего суете чай?!
В комнату с наганом в руке вбежал начальник караула и боец, который приносил чай и хлеб, — теперь в руках у него была винтовка. Васька обмер.
— У нас тут стакан разбился, — негромко пояснил Голиков. — Чай оказался слишком горячим. Я попрошу вытереть пол, собрать осколки и принести другой стакан. А лучше кружку.
Боец вернулся с тряпкой и веником. Смел в жестяной совок осколки, вытер лужу, затем принес медную кружку.
Когда они снова остались одни, Аркадий Петрович налил чай в кружку, протянул ее Шилову и взял свой давно остывший стакан.
— Ты, Василий, ешь и пей, — сказал он, — а я буду рассказывать. Понимаешь, всякого народа у нас в тюрьмах достаточно. Посадить еще и тебя? Тебя надо кормить. А ты будешь лежать на нарах… Поставить тебя к стенке? Еще меньше толку. Ты уже ничего полезного для людей не сделаешь. И мы хотим, чтобы ты вернулся домой и работал. Да и жениться, наверное, тебе пора. Поэтому допивай свой чай, доедай хлеб и отправляйся к родителям.
— Под конвоем? — зло спросил Васька. — Вон двое все у дверей стоят.
— Они стоят потому, что ты, не успев прийти, уже начал бить посуду. Но если ты успокоился, то дороги у вас будут разные: ты отправишься в свой Пахотный Угол, а они останутся здесь. О двух вещах тебя только прошу: откопай винтовку и сдай ее в сельсовет. И не забудь каждое утро там отмечаться.
— А это зачем?
— Чтобы я знал, что ты ночуешь дома. Ведь я теперь отвечаю за тебя.
Васька поднялся, не веря счастью и машинально засовывая в карман кусок хлеба. Он дошел до двери и вдруг оглянулся, будто опасаясь, что Голиков сейчас его с хохотом остановит.
— Мы в такие игры не играем, — горько усмехнулся Аркадии Петрович и, выйдя вслед за Васькой на широкую лестницу, громко сказал часовому:
— Товарищ, гражданин Шилов отпущен домой.
Несмотря на поздний час, Голиков позвонил командующему боеучастком.
— Хорошо, — ответил сонный голос в трубке. — Только одна ласточка не делает весны.
Голиков не стал объяснять, что следом за Шиловым могут потянуться и другие.
На пятый день, в ответ на запрос, из сельсовета сообщили, что Василий Шилов, двадцати лет, в селе Пахотный Угол не появлялся, а его родители распространяют провокационные слухи, будто он в «прощеный день» вышел из леса и был арестован или даже убит в штабе 58-го полка.
Получив это сообщение, Голиков заметался по кабинету. В чем дело? Что случилось с Васькой? Неужели не поверил и вернулся в лес? Но тогда бы родители не подняли тревогу…
«А могло быть и так, — думал Голиков, немного поостыв. — О переговорах в доме Шиловых узнала разведка Антонова, спрятала Ваську, а вместо него подослала другого человека… Или еще проще: они дали Ваське уйти из леса и убили по дороге домой…»
Голиков доложил о случившемся в штаб боевого участка и услышал от Пильщикова:
— Хм, все гораздо хуже, чем я ожидал.
Голиков позвонил в милицию и ЧК. Ему ответили, что, по их сведениям, за минувшие дни в черте города и ближайших окрестностях убийств не было.
— По крайней мере, — уточнили, — таких, о которых нам было бы известно.
Тогда Голиков вызвал к себе начальника полковой разведки Чистихина. Тот явился слегка встревоженный. За ним всегда тянулся шлейф грешков: то шумно пообедал с самогоном в селе, тo отрубил саблей голову жирному гусю, который встретился по дороге.
— Возьмите двадцать человек, — сказал Голиков, — и обследуйте весь путь от города до Пахотного Угла. Опрашивайте встречных, поговорите с детьми: они бывают наблюдательнее взрослых. Выясните: не слышал ли кто ночью четыре-пять дней назад криков, стрельбы, возни, не вырос ли где-нибудь подозрительный холмик. Найдете следы Шилова — представлю к награде.
Зазвонил телефон. Голиков снял трубку.
— Товарищ Голиков? — спросил вежливый мужской голос. — Здравствуйте. Тухачевский. Я огорчился известиям с вашего боеучастка.
— Я посылаю на розыски разведотряд, товарищ командующий.
— Если появятся новые сведения, не сочтите за труд позвонить.
Их разъединили. Голиков движением руки отпустил Чистихина, а сам продолжал сидеть, прижав трубку к щеке, которая пылала. Сейчас было важно понять, где он допустил ошибку, которая привела — Аркадий Петрович в этом уже не сомневался — к гибели Шилова.
«Следовало оставить его до утра? Или выделить провожатого? Но оставаться Васька не хотел. А возвращение домой под охраной… Люди посчитали бы, что он арестован».
Было стыдно перед Тухачевским, но еще мучительней было от мысли, что трагическая история с Васькой обернется новыми пожарами, разбоем и убийствами…
На другой день возвратились разведчики. Они доложили, что Шилова никто не видел. Скорее всего, Шилова убили прямо в городе, потому что в деревнях тихо. Антонов не спешит подымать шум из-за гибели Васьки.
«Не их работа? — размышлял Аркадий Петрович. — Тогда чья же? Уголовников? На какое же богатство они польстились?.. И зачем спрятали тело?»
Настроение у командира полка было очень плохое, но распускаться он права не имел. Больно было даже подумать, что огромная подготовительная работа пошла прахом из-за бессмысленного преступления уголовников.
Голиков оседлал коня и отправился во вторую роту. Комиссар Лаут не позволил ему ехать одному и послал для охраны, кроме ординарца, еще одного бойца.
Командир полка вел политзанятие.
Неожиданно подошел дежурный по роте.
— Вас просят срочно к телефону.
Звонил комиссар полка. Голиков даже не узнал его голос
— Аркадий Петрович! — В трубке слышалось взволнованное, сбивающееся дыхание. — К штабу движется банда… вижу человек двадцать… Нет, больше… с винтовками… есть пулемет. А у меня только пятеро бойцов…
— Продержитесь минут десять! Я выезжаю я вам! — ответил Голиков и повернулся к командиру роты: — На штаб полка движется отряд Антонова. Запрягать тачанки некогда. Ручные пулеметы, людей верхом — и за мной!
Пятнадцать минут спустя во главе дюжины кавалеристов, вооруженных пулеметами, Голиков прискакал к штабу полка. Он увидел такую картину: у входа, прямо на земле, сидели человек двадцать пять, бородатых, с давно не стриженными волосами, в пиджаках, шинелях, пальто. Один был даже в полушубке. А в сторонке, под окнами, были свалены в кучу винтовки, обрезы, револьверы, патронташи. Вокруг странного сборища стояли пятеро красноармейцев с винтовками и Сергей Васильевич с наганом в руке.
Последнее время Голиков был настолько подавлен, что не ждал перемен к лучшему. После того как ему позвонил комиссар, он мчался сюда, готовясь к бою и думая только о том, что перепалка начнется в городе, где кругом жилые дома, а пуля — она дура. Увидев возле штаба странную картину, он понял главное — боя нет и, похоже, не будет, но обрадоваться этому не успел.
Люди, которые сидели на земле, вскочили. Конвоиры встревожились. Голикову передалась их всполошенность. И он, пряча свою растерянность, сердито спросил:
— Что за цыганский табор? Кто такие?
— Это я их, командир, привел. Али не узнаете?
Из толпы вышел незнакомый человек. Он был в полосатом пиджаке и таких же брюках. Щеки его ввалились, словно он месяц не ел. Глаза сидели глубоко и болезненно блестели. Лицо обросло щетиной. Человек выглядел лет на сорок.
— Василий? — не поверил Голиков. — Шилов?
— Он самый…
— Куда же ты делся?! Мы обыскались, думали, тебя убили. — Голиков спрыгнул с седла.
— Да никуда я не делся. Я пошел к себе в Пахотный Угол. Иду и думаю: «А как же ребята? Им ведь тоже домой охота?» И двинул обратно в лес. «Эй, робя, — говорю, — нечего тут валандаться. Вечор я с командиром 58-го полка чай пил». Товарищи меня чуть не прихлопнули, чтоб не брехал. А взводный уже объявил меня сбежавшим. И я должен был прятаться, потому что и в нашей роте имеется палач.
И вот я прячусь от ротного. Живу на болоте. Жрать нечего. И уговариваю этих дураков. С трудом уговорил.
Голиков так стиснул Ваське руку, что Васька от боли присел, а потом командир обнял Шилова, похлопал по спине и обернулся к остальным:
— Здравствуйте, граждане!
— Здравия желаем, доброго здоровья, гражданин товарищ, — вразнобой ответили перебежчики.
— Вы мудро поступили, что послушались Василия. С этой минуты для вас война закончилась.
— Это как же понимать? — обрадовались и забеспокоились мужики. — Васька толковал, но мы люди темные… Да и жили последнее время вдали от опчества, пни пнями.
