Игра в молчанку была затеяна по многим причинам. Одна, главнейшая, заключалась в том, что хакасская война протекала одновременно с тамбовской. Как возникло подобное совпадение, мнения историков расходятся. Большинство полагает: дна таких бунта в разных концах России вспыхнули сами по себе. Мол, крестьянам при большевиках жилось плохо. Не выдержали.
Я считаю: между мятежами существует прямая связь.
Александр Антонов начал свой бунт в августе 1920 года. Иван Соловьев ушел в тайгу и стал там собирать свои отряды тоже в 1920 году. Но вот загадочная странность: в официальных, сверхсекретных документах за 1920 год отсутствуют даже примерные числа начала действий Соловьева. Либо наши спецслужбы не сумели их установить, либо даты оказались умышленно скрыты из-за их близости к началу тамбовских событий…
Существуют доказательства участия зарубежных антисоветских центров в организации тамбовского бунта, благодаря чему он оказался отлично подготовлен и законспирирован. До начала выступлений полков Антонова в Москве об их существовании ровным счетом ничего не знали. Центральная власть не подозревала, что в знаменитых тамбовских лесах возникли целые поселки с жильем, медпунктами, кухнями, кузницами для подковывания коней, складами оружия, продовольствия, фуража для многих тысяч лошадей и т. п. Стихийно за короткий срок лесные города на десятки тысяч обитателей не вырастают.
Но кто стоял за хакасскими событиями, какие учреждения, общественные движения и лица, до сих пор неизвестно. А по уровню сегодняшней историографической мысли в Хакасии ответы мы получим не скоро.
Между тем, будь хакасская война по механизму и трагическим последствиям более известна, она могла бы стать предостережением войне чеченской (тоже умело организованной) через 70 лет.
Но сделать это предостережение было некому. Антоновщина продолжалась год. Бунт Емельяна Пугачева — два. Хакасская война — четыре. Чеченская тянулась больше десяти… Такова цена тупого и трусливого молчания того, что еще недавно именовалось «умом и совестью…»
Почти мистический рецепт: «Как подготовить главаря "народного бунта" за один месяц?»Мы имеем с вами, читатель, редчайшую возможность проследить, как готовилась хакасская война.
В 1920 году (я уже рассказывал) советское правительство отпустило по домам 120 000 пленных колчаковцев. Тем самым был ликвидирован один из реальных очагов напряжения в Сибири. Но такой умиротворяющий поворот событий кого-то не устроил.
И я передаю хронику дальнейших, на первых взгляд, частных событий[121].
…Солдатам и офицерам, которые служили у Колчака, но не имели отношения к контрразведке и карательным органам, объявлялось полное прощение.
Бывших колчаковцев, когда они выходили из тайги и сдавали оружие, селили на короткий срок в специальные городки. Это не было заключением: ворота здесь не запирались. На протяжении двух-трех недель вчерашних врагов кормили, лечили, помогали установить связь с близкими, знакомили с декретами советской власти. Бывшим колчаковцам показывали фильмы, спектакли; неграмотных учили читать и писать, чтобы они могли хотя бы по складам разбирать статьи в газетах. Затем каждого снабжали справкой, проездными документами, деньгами на дорогу и отпускали домой.
Позднейшая выборочная проверка показала: абсолютное большинство вернулось к семьям и труду. Среди отпущенных домой был и никому в ту пору не известный Иван Николаевич Соловьев.
В характеристике, составленной в 1920 году, говорилось: «Соловьев Иван Николаевич, 32 лет, родился на Чулыме, в станице Светлолобовка, потом жил в станице Форпост. Еще парнем его знали как отъявленного лихача и забияку, который не гнушался подлости и обмана ради своей корысти. Часто беспробудно пьянствовал, любил прихвастнуть, показать себя и выслужиться».
Приметы Соловьева были такие: росту невысокого, сложения прочного, исключительно подвижен и проворен. Волосы имеет рыжеватые, глаза голубые, нос хрящеватый, заостренный, носит казацкие усы. А голос у него командирский, громкий. Очень смел, отлично стреляет».
Отец Соловьева, сообщалось в донесении, считался почти бедным, потому что по сибирским меркам хозяйство имел небольшое. «В настоящий момент ведает хозяйством в банде, куда Иван Соловьев также забрал жену-хакаску и двоих детей. Видимо, благодаря жене Соловьев хорошо говорит по-хакасски, знает все обычаи, на хакасском языке поет даже песни, что вызывает к нему симпатии коренного населения».
У Колчака Соловьев заслужил лычки урядника (унтер-офицера), но ни в каких злодействах замешан не был. Из леса вышел добровольно. Получив необходимые бумаги, отправился в деревню Черное озеро, где жила его семья.
Уже на другой день после возвращения Соловьев ходил по своему двору, пилил, колол, тесал, забивал гвозди, чистил хлев, чинил плуг, поил скот, набивал обручи на тележные колеса. Его почти круглые сутки видели за работой.
Внезапно без всякого повода Соловьева арестовали. Уезжал он спокойно, жену в присутствии односельчан уверял, что это, надо полагать, добавочная проверка, и он скоро вернется.
А дальше в документах шла скороговорка: «Соловьев был доставлен в г. Ачинск. Бежал по дороге на работу, на которую его, как заключенного, доставляли. Вернувшись в свою деревню, он организовал банду из 6 человек, в основном из своих родственников».
Скороговорка выглядела подозрительной. В документах умалчивалось, в чем Соловьев был обвинен и на основе каких доказательств. Тот факт, что Соловьева доставляли на работу как заключенного, предполагал, будто правосудие совершилось. Но когда и где происходил суд? В чем состояло обвинение? Каков был приговор?.. Секретные ведомства молчали.
В той же папке лежала копия разведсводки:
«В Ачинске арестованный (по какому делу, не указано), бывший урядник-колчаковец И. Н. Соловьев, возвращаясь днем с допроса, столкнул лбами двух своих конвоиров, не (курсив мой. — Б. К.) взял их оружие и скрылся в неизвестном направлении. Конвоиры наказаны».
По свидетельству жителей станицы Форпост, из Ачинска Соловьев явился в их село, ходил по улице не таясь. Зная, что он бежал из-под стражи, односельчане советовали ему вернуться, «чтобы не было хуже». Соловьев отмахивался от подобных рекомендаций. Собрав небольшую шайку, он поселился в Еловом логу, верстах в двадцати от Форпоста. На одной из сопок, позднее названной Соловьевской, он обосновался в старинной хакасской крепости. Прямо под горой, на заимке, жили казаки. Они пасли скот, заготавливали сено. Казаки снабжали Соловьева и его товарищей хлебом и мясом, вместе пьянствовали, но никто из них его не выдал, так как он считался невинно пострадавшим.
…Беру на себя смелость утверждать, что к роли «народного вожака», к должности командира объединенного отряда «взбунтовавшихся хакасов» бывшего урядника готовили давно. Вероятно, еще с той поры, как он попал в красноярский лагерь для бывших колчаковцев. Кто-то, видимо, обратил внимание на незаурядность характера, многолетний боевой опыт и то решающее обстоятельство, что Соловьев был из местных. День, когда бывшего урядника отпустили к семье, на Черное озеро, был, по сути, началом операции по подготовке «народного бунта».
Необоснованный арест, торопливое осуждение (если суд вообще имел место) и слишком легкий — средь бела дня — побег могли быть подстроены. Мне рассказывал Павел Михайлович Никитин, что Голиков запросил из Ачинска материалы по делу Соловьева. Ему ответили, что материалы не сохранились. Тогда Голиков потребовал сообщить, кто вел допросы будущего командира «белого горно-партизанского отряда». Ему написали, что случилось это давно, имя следователя никто не помнит. А прошло всего полтора года.
Итак, в чем заключалась вина Соловьева, из-за которой его арестовали, оставалось неясно. Папка с «делом» Соловьева исчезла. Но еще более странным выглядело то обстоятельство, что у всех стерлась в памяти фамилия следователя.
Разумеется, Голиков обратил внимание, что загадочная история с Соловьевым произошла в 1920 году, когда началось восстание Антонова на Тамбовщине.
Но антоновщина была задумана и спланирована в Париже, в кругах белой эмиграции. Там решено было воспользоваться бедственным положением тамбовских крестьян, которых губернское руководство — где по дурости, а где и по злому умыслу — довело до полной нищеты и отчаяния. За спиной бывшего начальника кирсановской милиции Александра Антонова, кроме того, стояли Деникин, с одной стороны, и левые эсеры, обосновавшиеся в Москве и Тамбове, — с другой. Вся цепочка умело налаженной агентуры, которая протянулась от парижских салонов до тамбовских лесов, хотя и с большим опозданием, но была распутана.
